Он намеревался еще раз повидать мужа Масловой до ее освобождения, настроить его должным образом, но почувствовал, что ничего не сообщит сидящему посреди комнаты честному человеку, не будет ему делать приятностей. Пусть поскорей уходит! Но сейчас Маслову что-то от него понадобилось:
— Пал Палыч, у меня просьба…
— Передачу можно свезти в любое время, я дам разрешение.
Нет, не угадал, про другое речь. Маслов сник, даже плечи ссутулились.
— Передачу?.. Разве я соображу, что купить… Выскочил вот в перерыв… Этим ведает теща… Не могу себе представить Ирину в тюрьме на нарах, — прошептал угнетенно.
— Нар в следственном изоляторе нет, у каждого своя койка. Но веселого, конечно, мало. Ирина Сергеевна: просила вас не тревожить, но она была больна.
— Сердце?!
— Да.
— Как же она там одна? Там хоть врач-то есть? — застрадал он.
— Есть. Было сделано все необходимое.
— И Ирочке лучше?
— Да, она поправилась.
— Слава богу! — он промокнул лоб отглаженным платочком, чуть повеяло одеколоном.
Свиданий я не давал потому, что во время следствия нельзя. Но этого я тебе тоже не скажу.
— Она пока не хочет с вами встречаться.
— Почему?!
— Оберегает вас от неприятных впечатлений.
Маслов сложил платок по сгибам, но, забывшись, скомкал в ладони. Он не уловил в интонации следователя желчи.
— Знаете, возможно, она права. Я так люблю красоту, а там… брр… До чего же это дико! Наверное, конечно, ее обманули, запутали, но все равно — как она могла так легкомысленно, зная всю опасность… и что ставит под удар мое будущее!.
Почти в слезах. О себе!
— Вы что-то хотели просить.
— Ах, да… огромная просьба! Погода теплая, а вещи описаны. Там два дедероновых костюма…
— Исключить из описи? Подайте заявление, рассмотрим.
Смолокуров раздраженно забарабанил пальцами: он бы турнул Маслова к такой-то матери.
Едва за ним закрылась дверь, Знаменский быстро проговорил:
— По анкете у Кудряшова нет никаких братьев.
— Да, на всякий случай я проверю, что за двойник… Довольно нагло насчет дедеронов.
— Она просила сказать, за халатность — пока.
— И ты послушался? И обкладываешь ваткой этого самовлюбленного дурака? Ох, Знаменский, Знаменский!
Носился с идеей освободить до суда, а в проходной тюрьмы что-то загрустил.
Она бросилась к мужу, как… ну как бросается человек из каземата к свободе и свету? Обняла, обвилась — счастье до боли.