Уна начала потихоньку вставать, хоть и с большим трудом, ненадолго, но все же. А вот мама, наоборот, угасала на глазах. Несмотря на лечение и заботу Зоры, лучше ей не становилось. Если она и приходила в себя, то ненадолго, а потом снова впадала в беспамятство.
И от Хвича не было никаких вестей. Я упрямо пыталась докричаться до горгула — снова... снова... и снова... но так и не сумела. Где он? Куда его выбросило? Все ли с ним в порядке?
Уна... Мама... Хвич...
Я почти не ела, спала урывками, и даже во сне продолжала беспокоиться, метаться, звать фамильяра, хлопотать возле мамы.
А время шло.
— Сани, — не успокаивалась хозяйка.
Я потянула на себя раму, прикрывая плотнее, но вернуться на место не успела.
— Эли, — прошелестело от кровати. — Иди сюда… дочка."
"— Как ты? — присела на край кровати, с тревогой вглядываясь в мамино лицо. Такое измученное, похудевшее.
— Хорошо…
Она все время это повторяла, когда приходила в себя. И улыбалась. Вернее, старалась улыбнуться. Но проходило десять минут... полчаса.
— Я сейчас попрошу, чтобы кто-нибудь сбегал за Зорой.
Собралась подняться, но мама не дала, накрыла мою ладонь своей, легкой, невесомой, останавливая.
— Подожди, Эли... Нам надо... поговорить.
— Вот поправишься, тогда и поговорим. Обязательно, — согласилась я нарочито бодро. — У нас много дней впереди, еще успеешь поведать все свои тайны. Сейчас самое главное твое здоровье. Остальное не имеет значения.
— Имеет, — не отступала мама.
Когда дело касалось важных для нее вещей, тихая спокойная герцогиня Гестина становилась очень упрямой.
— Я и так слишком долго молчала... Надеялась… Думала, так будет лучше, и... боялась... — вырвалось у нее отчаянное признание. — Сначала за тебя... Потом твоего осуждения... Я бы не вынесла, если бы ты меня возненавидела. Или презирала. Прости мое малодушие... солнышко.
— Я бы никогда...
— Тс-с-с. Не перебивай, — мама сжала мою руку. Каждое слово давалось ей с большим трудом, но она упрямо продолжала.