Лунев опять закурил, затягивался глубоко и жадно, как 10 июня сорок первого, когда они, стрелки-спортсмены, приехавшие на соревнования в Гродно, вместе с красноармейцами отбивали атаку немцев. Лучше бы убили его тогда. Лучше бы убили.
Пять лет назад он приехал на конгресс в Вену. Все складывалось как нельзя лучше. Его, переводчицу и еще двоих поселили отдельно от всей делегации в роскошном отеле на Оперкринг.
Марина, прелестная синеглазая переводчица, сказала, что им немыслимо повезло, такое случается только раз в жизни.
"На стене в вестибюле висела доска с перечислением имен великих людей, когда-то проживавших здесь.
Портье, подавая ключ, сказал:
— Возможно, мой господин, когда ваши достижения в науке станут всемирно известны, мы с удовольствием впишем сюда и ваше имя.
Вена в мае, ну что может быть лучше! Очарование Внутреннего города с его чередованием старых узеньких улочек и элегантных Кертенерштрассе-Грабен и Штокин-Айзен.
Все это случилось на третий день. После обеда раздался стук в дверь, и в номер вошел все тот же Рискевич, только совершенно седой.
Он предостерегающе поднял руку, улыбнулся и сел в кресло.
— Что, пан Големба, я буду называть вас так, забываете старых друзей?
— Что вам нужно?
Рискевич улыбнулся, достал из кейса магнитофон, нажал кнопку.
И он услышал свой голос, срывающийся от страха, слова свои жалкие услышал, свое трусливое согласие вспомнил.
Ну почему же мир так устроен? Один раз он предал. Один раз. Не из-за корысти. Нет. Жизнь свою спасал. Разве это нельзя взять в расчет? Он бы умер, и они все равно погибли бы.
В Деблинге, северном районе Вены, в особняке, укрывшемся за живой изгородью, он все подписал, взял деньги. А потом в Москве получил все положенные шпиону вещи. Разложив их на столе, долго рассматривал, вспоминал точно такие же, виденные в телепередаче и на журнальных снимках.
Все это вспомнил этой ночью Борис Лунев.