Сознание ненадолго возвращалось к нему, и жгучая боль была единственным ощущением.
Единственным, что соединяло его с прошлым.
Потом и она ушла, и он окунался и ненадолго выныривал из звенящей темноты.
Он не думал и не мог думать. Он весь был захвачен ощущением ухода из жизни.
Последний раз он почувствовал боль и понял, что кто-то трогает его за плечо.
— Майор! Майор!
Он с трудом открыл глаза и увидел человека, склонившегося над ним.
Старший оперуполномоченный 108-го отделения милиции майор Сергей Никольский
Во дворе его встретил крепкий общественник Николай Петрович Соломатин.
— Ты куда, Сергей Васильевич?
— Домой, Николай Петрович, поспать после суток.
Сказать по правде, Никольский после суток проработал еще минимум двенадцать часов, так как они ловили торговцев наркотиками в подземном переходе на Пушке.
— Сам Бог тебя мне послал, Васильич, — радостно сказал Соломатин, — сам Бог.
— А что стряслось?
— Бомжи у нас в подъезде расходились. Вчера ночью такое устроили, даже стреляли.
— Да ты что?
— Точно говорю.
— А почему не позвонил?
— Так у нас во всем доме телефон вторые сутки не работает. Банк сучий какую-то траншею копал и повредил кабель. Ты бы проверил чердак, а, Васильич?
Сергей с тоской посмотрел на крепкого общественника и понял, что придется ему лезть на чердак.
Но ничего, он сделает доброе дело по пути домой. Эта мысль развеселила Никольского, и он зашагал к подъезду дома номер пять.
На первом этаже, как водится, пахло мочой. Отсутствие общественных туалетов в районе резко сказывалось на санитарном состоянии подъездов.
Это были не просто двери, лестницы, окна. Нынче подъезды использовались целево: как сортир, как распивочная и даже как отдельный номер в гостинице.
Здесь мочились, пили водку и трахались. Поутру жильцы перепрыгивали через лужи мочи, катали ногами жестяные банки из-под пива и брезгливо косились на сморщенные презервативы, прилипшие к полу.
Но что делать, подъезды вокруг Пушки (так нынче именовали Пушкинскую площадь) были иллюстрацией новых, замечательных времен.
Лифт, конечно, не работает. Ломали его с завидным постоянством, поэтому Никольский с Соломатиным пошли пешком.
На последней площадке перед чердаком Никольский остановился, тяжело дыша. Крепкий общественник неодобрительно посмотрел на него:
— Куришь много, Васильич.
Дыхание у него было ровным, как у спортсмена.