Правда, немного не такими представлял он себе корреспондентов газеты. Леня видел их крепкими, широкоплечими ребятами, обязательно в кожаных куртках и с трубками. Именно такими должны быть люди, проводящие большую часть времени в командировках, в тайге, на БАМе, на Крайнем Севере.
На сцене же сидели обыкновенные люди в пиджаках и свитерах, кое-кто даже очки носил. Но говорили они интересно и остро.
— Вы к кому? — спросила Леню пожилая женщина-вахтер.
— Уголовный розыск, — таинственно и коротко не ответил, а отрубил Леня, краем глаза наблюдая реакцию вахтерши.
Придя в уголовный розыск, он даже походку переменил. Начал ступать тяжело и уверенно. На улице он пронзительно рассматривал прохожих, словно подозревал их всех сразу. Ох, был еще совсем молодым оперуполномоченным лейтенант милиции Сытин. Молодым и искренне верящим, что сможет победить зло.
Кабинет заведующего отделом Чернова находился на третьем этаже.
— Да, — ответил бодрый голос.
Заведующему отделом было лет тридцать пять. Он поднялся навстречу Сытину из-за аккуратного стола, на котором не было ни одной лишней бумажки.
— Вы Сытин? — спросил он.
— Да. А вы Чернов?
— Я представлял вас немного постарше.
— Откровенно говоря, я тоже.
— Кофе хотите, Леонид?..
— Федорович.
— Так как насчет кофе, меня зовут…
— Виктор Сергеевич, я помню.
— Прекрасно. Так вы не ответили, как с кофе?
— Хочу."
"— Сейчас организуем. Чернов поднял трубку:
— Света, у меня гость дорогой… Поняла? — Он положил трубку. — Все в порядке, садитесь, Леонид Федорович. После нашего телефонного разговора я подготовил вам эту папку. — Чернов протянул ее Лене. — Здесь письма, которые вас могут заинтересовать.
Леня открыл папку. В ней было аккуратно подшито минимум двадцать страниц. Он начал листать их. Жалобы на действия Бурмина, письмо главному редактору о недостойном поведении Бурмина в командировке.
— Эти факты подтвердились? — спросил Сытин.
— Конечно нет, — засмеялся Чернов. — Обычный прием. Если журналист выходит на острый материал, то кое-кто немедленно старается его опорочить. Вы дальше смотрите.
На разлинованной в косую полоску бумаге было торопливо и небрежно написано:
«Я, Бурмин, в колонии парюсь и вернусь. А тебе, сука, не жить».
— Это чье письмо?
— Некоего Чарского.