Уже три минуты летим, на два километра поднялись, а машину я не чувствую! – Мне хотелось плакать: был такого мнения о себе, а тут такой облом!
Это самомнение я получил, пробуя летать на самых разных типах самолетов, и на первых же минутах сразу понимал, что и как можно с машиной делать. Чувствовал ее. Даже во время авиашоу во Франции над аэродромом Серни-Ферте-Алле под Парижем в прошлом году на B-24 «Либерейтор», который мне разрешил пилотировать хозяин этого самолета. Так я почти сразу его «понял»! Несмотря на то что рядом сидел хозяин и с тревогой смотрел, что я делаю.
– Возвращаться мы не можем… – начал было говорить Никифоров, но я досадливо перебил:
– Да не в этом дело! Я пока его не почувствовал, мне нужно время. Так что я сейчас буду делать небольшие маневры и виражи, вы внимания не обращайте, лучше за воздухом следите.
– Мы с курса сбились.
– Знаю я, как ориентироваться, – пробурчал я, делая осторожный поворот направо.
Через некоторое время впереди показалась линия фронта. Благодаря дымам от горящей техники она была хорошо заметна."
"– Курс семнадцать, – скомандовал Никифоров.
Повернув, куда он приказал, я внезапно для всех заорал:
– А-а-а! Есть! Чувствую машину!!! Чтоб ее… в… и…
– Командир, в чем дело?! – попытался докричаться через мой мат штурман.
– Я машину почувствовал!
– Все нормально? – осторожно спросил Никифоров.
– Норма! Все! Самолет мой! – И в подтверждение сделал бочку с выходом из пике.
– Командир, больше так не делай. Или лучше предупреждай, мы и так поняли, что у тебя все в порядке, – отчитал меня политрук под одобрительное молчание Степанова.
– Подходим к месту прорыва. Начинаем работу, – внезапно доложил штурман.
– Работаем, – ответил я.
Во время поворотов я внимательно осматривал землю, изредка отвлекаясь от наблюдения за небом.
В километре от нас двенадцать «хейнкелей» бомбили наши войска, неподалеку висела «рама», от чего я крепко сжимал штурвал – так хотелось атаковать их.
– Командир, под нами мост и скопление войск.