Закончив с картошкой, подхватил ведро с грязной водой и, отойдя от землянки, рядом с которой стояла наша походная кухня, широким жестом вылил воду. В это время мое внимание привлекло гудение моторов небе. Гул был незнакомым, такой я еще не слышал, поэтому, поставив ведро на землю, направился к опушке.
Там стояли несколько командиров и смотрели в небо, где шла тридцатка самолетов.
– Вроде немцы, – обратился один из них ко мне.
– Да. «Дорнье», – ответил я, опознав силуэт. Опустил голову, снова посмотрел на небо и с чувством добавил: – Твою-ю-ю ж-ж-же-е мать, а?!
И было отчего.
Поскольку головного убора на мне не было, честь комиссару я не отдал.
– Ну что, гражданин Суворов? Пора поговорить?
– Пойдем поговорим, – вздохнул я.
Меня как-то быстро обхлопали, извлекли нож из-за голенища и повели вслед за комиссаром, уверенно направившимся куда-то в глубь леса. ЗАП, что стоял тут до нас, неплохо все оборудовал, понятное дело, была и землянка для особиста. Она находилась отдельно от остальных, метрах в пятидесяти в стороне, и, судя по тому, как уверенно шел комиссар, он тут уже бывал. Заметив в стороне группу наших летчиков, я быстро сложил руки за спину и, повесив голову, продолжил идти.
"Землянка оказалась большой, даже с перегородкой, за которой стоял топчан для особиста. Посмотрев на окна под самым потолком, дававшие не так много света, как хотелось бы, комиссар достал из кармана галифе спички и поджег фитиль, вставленный в расплющенную гильзу из-под мелкокалиберного снаряда.
– Садитесь, – показал он мне на табурет перед сбитым из ящиков столом.
Кроме комиссара, меня, Никифорова и еще одного гэбиста в землянку больше никто не вошел.
– Я заместитель начальника политотдела фронта дивизионный комиссар Макаров.
Беседа была в доверительным тоне, поэтому я попробовал подергаться:
– Зачем вам это, товарищ дивизионный комиссар? Двадцать второго июня у меня началась новая жизнь, которая мне вполне нравится. Присягу я принял и сейчас служу в Красной Армии. Мне у вас нравится.