Вы ведь ответственным поставили комиссара Валикова?
– Да, товарищ Сталин. Думаю, он справится. Типографии уже печатают листовки с рассказом товарища Суворова для сброса их на оккупированную территорию…
Когда нарком вышел, Сталин вызвал Поскребышева.
– Документы на награждение готовы?
– Да, товарищ Сталин.
– Принесите мне их на подпись… И вызовите Микояна.
– Да, товарищ Сталин. Еще пришли новые сводки по Керченскому фронту…
Когда я вышел из студии, то замер, приходя в себя. М-да, все-таки выдал. Глубоко вздохнув, направился к выходу.
– Арестовывать будешь? – поинтересовался я, протягивая вперед обе руки.
– Да иди ты! Думаешь, я не знал, что ты все в прямом эфире выболтаешь? Знал, все-таки почти год вместе, изучить успел.
– Почему же не остановил?
– Так и будем тут говорить? Пошли, машина ждет, – оборвал меня особист и распахнул дверь.
Как только «эмка» выскользнула из узких улочек Керчи на просторы шоссе, если можно так сказать про узкую дорогу с двусторонним движением, особист задал мне первый вопрос:
– Откуда ты знаешь слово «геноцид»?
– Хм, летчик его употребил? Да я и так его знал, латинское вроде, оно означает…
– Да знаю я уже, что оно означает, просто удивился, откуда ты его знаешь.
– Просто знаю.
– Ладно. Что-то ты не рассказывал мне про евнухов? – перешел он на другую тему.
– А-а-а, ты про это. Ну придумал, вроде ничего так получилось.
– Да понял я. Знаешь, почему тебя допустили до эфира?
– Нет, но могу предположить. Дали разрешение?
– Да. Я сразу после допроса связался с товарищем Берией и доложил ему свои мысли с беглым анализом. Так что разрешение было получено, хотя велели предупредить: НЕ НАГЛЕЙ!..
Семеныча хоронили в сколоченном из снарядных ящиков гробу. Я стоял у могилы и смотрел, как опускается зеленый ящик с моим первым наставником.
– У него семья была? – поинтересовался стоявший рядом Степка.
– Да. Жена, сын и две дочери. Фотографии показывал. Он их с началом войны к матери отправил, это где-то в Подмосковье. Успели с первыми эшелонами – вырваться, письма слали.