Я же ее не выпущу никуда. И не позволю даже в сторону шагнуть без моего позволения. Потому что она — самое ценное, что у меня есть. Она — моя. И ее не то, чтоб никому нельзя трогать… На нее даже смотреть никому нельзя дольше одной минуты.
Хотя, нет. Тут я лгу. И минуту тоже нельзя.
Самое стремное, что эти мысли меня вообще никак не напрягали.
Воспринималось все, как норма.
Правильно и логично.
Я сидел, обнимал ее, гладил машинально, исследуя тонкое тело, а потом поймал себя не том, что залез под майку и глажу грудь, а Татка дрожит.
И это в тот момент тоже показалось правильным.
Я повернул ее за подбородок к себе, полюбовался на луну в ее распахнутых глазах, поцеловал, сначала мягко и нежно, по линии скул, ощущая, как Татка подается ко мне, дышит тяжелее, позволяя жестким лапам зверя грубее ласкать грудь, пропуская острые соски между пальцами. Для меня любое прикосновение к ней — тактильный кайф. До дрожи.
Сжимаю её за плечи, чуть-чуть отстраняю, так, чтоб добраться до края джинсов, расстегнуть.
Татка, несмотря на то, что плывет уже от моих незамысловатых ласк, все же пытается притормозить, кладет ладошку на мою лапу, препятствуя проникновению.
— Сереж… Мне больно там… — шепчет тихо и беспомощно, понимая, что остановить меня явно не сможет.
Но я и не собираюсь ее брать так, как хотел бы. Так, как давно, очень давно хочу. Успею. А пока что…
Она мне сделала нереально хорошо."
"И я хочу, чтоб она тоже получила кайф.
— Не бойся, не бойся, я только потрогаю… Слышишь… Потрогаю… Чуть-чуть…
Времени я не теряю, пока она сомневается и немного зажимается, я действую. Пальцы уже в ее джинсах, уже добрались до сладкой, горячей плоти, трогаю — и Татка вкусно вздрагивает всем телом. А я ловлю эту ее дрожь, впитываю в себя, как вампир, усиливаю напор.