Зрачки расширенные, обдолбанные, громкий стон сквозь сомкнутые зубы, ноги еще шире, одна — на пояснице моей, прижимается, вторая — внизу, упирается в пол выгнутой стопой танцовщицы.
Я не могу терпеть, сразу выхожу, и опять резко — на всю длину. Ее взгляд — на моем лице. Зрачки во всю радужку, губы приоткрыты.
— Хочешь сказать что-то еще? — хриплю, выходя, а потом опять загоняя себя в нее.
Закатывает глаза, задирает точеный подбородок, ерзает связанными руками. Беззвучно. Ловлю ее губы, целую грязно и влажно.
— Думаю, нет? Да? Сестрёнка?
Меня заводит то, как я ее называю. Есть в этом что-то настолько порочное, настолько грязное, чего от себя никогда не ожидаешь в обычной жизни. И в обычном сексе.
Но обычность — не про нас. Явно не про нас.
Она отвечает так же развратно, унося меня просто в одну секунду. И дальше только жестокость, только хардкор. Отрываюсь от ее губ, упираюсь поудобнее в диван, ладонь кладу на беззащитное горло, сжимаю слегка и включаю такой темп, что она трясется от оргазма уже через минуту.
Потому что нет! Не планирует! Не может! Не хочет! Не будет!
Не будет такого никогда.
"И я каждым жестоким рывком в послушное мне, подчиняющееся мне, содрогающееся от мульти оргазма тело, утверждаю это. Мне надо ей дать понять не только силой, но и вообще всем своим существом, что я — самое главное, самое основное, самое лучшее для нее! Чтоб она в этом утвердилась и не рыпалась!
У меня не получается сделать это словами.
Я утверждаю другим.
И неплохо с этим справляюсь.
Татку трясет, глаза подёрнуты кайфом, рот раскрыт, она распахнута для меня максимально, она — вся моя. Навсегда моя.
Навсегда.
Никаких других. Ничего другого.
Она не знала, на что шла, когда начала играть со мной в это все.
Не предполагала.
А теперь поздно уже.
Теперь — только мои правила.
Теперь — только моя игра.
И никак иначе.
Я кончаю в нее, специально.
Потому что хочу.
Потому что — моя.
Когда тебя имеет работа.