В горле застревает тугой ком, который хочется залить чем-то градусным, а лучше вмазать уроду, посмевшему сотворить такое.
Ульяна, к удивлению, держится особняком. Больше не плачет. Клянусь, не выдержал бы добавки слез. Ненавижу слезы. Они действуют острым ножом по позвоночнику, я перестаю быть адекватным. В подобных случаях лучше отвернуться или уйти. Однако со Снежинкой не получилось бы. Я, как только заметил ее в темноте, сразу ускорил шаг. Ее слезы подействовали иначе, словно пырнули по живому. Так странно.
Дома первым делом усаживаю Ульяну на кухне на стул, затем вытаскиваю виски из холодильника. Наливаю ей, не мешаю с колой, но ставлю сладкую воду рядом. Сам ухожу к себе за майкой и трениками. Вытаскиваю чистые вещи из шкафа, но когда возвращаюсь, замечаю, как Снежинка наливает повторно. Она не запивала колой.
– Переодевайся, – протягиваю вещи, поджимая губы. Отвратительно. На ее лице ссадина, губа разбита, туш размазана по щекам. На коленке рана, колготки порваны, сексапильное платье превратилось в половую тряпку.
– Спасибо, – произносит тихо девчонка. Поднимается и уходит в ванну. Пока она меняет одежду, я наливаю себе выпить. Иначе сорвусь. Кровь кипятком разливается по венам. А если она врет…
Твою мать…
За раз выпиваю полный стакан с градусами, горло обжигает, но лучше не становится. Закидываю пятерню в волосы, крепко сжимая кончики и натягивая их, чтобы затупить нарастающие эмоции.
– Никита, – ее голос отрезвляет. Поднимаю голову и замечаю Снежинку в своих вещах: белая майка висит, да и треники ей велики. Кажется, дерни, они скатятся вниз. Она умылась, ее губы растягиваются в подобие улыбки, только не яркой и нежной, а мучительной.
– Выпьешь? – смотрю на нее снизу вверх, сжимая крепче стакан. Девчонка кивает, отодвигая стул. Она молчит, отводит взгляд, едва слышно дышит. Мне хочется спросить, узнать подробности, но не знаю, как это сделать. Впервые я в диком замешательстве.
– В какой комнате будешь спать? – задаю крайне глупый вопрос. Снежинка выпивает виски, морщится.