Она все пыталась их согнать, но никак не получалось… Ну вот потом где-то годам к шестнадцати-восемнадцати некоторые девочки (но далеко не все!) начинают себе нравиться. У тебя это когда было?
– Ну, после Никитки… – Ирка даже слегка зарделась от смущения. – На меня тогда многие мужчины на фабрике внимание обращали. И старые, и молодые. Комплименты говорили, норовили пощупать, прижать где-нибудь в подсобке или на складе… И я сама понимала, что я, ну… ничего себе смотрюсь…
– Отлично! Значит, где-то ближе к двадцати годам нормальная женщина обретает некую уверенность в своей внешней привлекательности.
– Ой, после Люськи у меня почти сразу грудь обвисла и на животе складка появилась. Я даже пластинку с аэробикой купила. Помнишь, тогда продавалась? Там все в таких полосатых чулках? Ты еще смеялась, и говорила, что я и аэробика совместимы как корова и седло. Я обиделась, а ты сказала, что это комплимент, потому что с седлом великолепно совмещается лошадь, а корова, мол, гораздо более полезное и милое животное, а в Индии – вообще священное.
– Не помню… – с удивлением протянула я. Вот и думай после этого, когда говоришь: через сколько лет твое самое пустое слово отзовется?
– Ну, в общем, как я теперь понимаю, ты ляпнула с плеча, – мудро заметила Ирка. – А после, как ты всегда умеешь, зубы мне и заговорила… Но аэробикой этой я и вправду, как ты предсказывала, не занималась ни разу.
"– Прости, Ира, по-видимому, все так и было, – покаянно созналась я и поторопилась вернуться к прежней теме. – Но смотри дальше – после тридцати у обычной женщины опять начинаются тревоги: морщины, седые волосы, с фигурой что-то не так, то есть никакого удовольствия от смотрения в зеркало. Дальше опять же никто не молодеет. Можно также предположить, что с шестидесяти до семидесяти старушек волнует нечто иное, чем свой вид в зеркале.
– Умеешь ты, Анджа, мозги запудрить! – с раздражением воскликнула Ирка. – Тебя послушать, так все наперекосяк и выходит.