То ли «нельзя оставить», то ли наоборот: «надо оставить». Семен говорит: «нельзя остановить». Не знаю, и точно уж никто не скажет. А вот про Полину мы все одинаково слышали. Кто она такая-то, вы знаете? Может, как Лёва, умерла давно?
– Нет, – задумавшись, я ответила не сразу. – Полина еще недавно была вполне живой и относительно здоровой. Но причем тут она?
– Этого я уж не знаю, – выпятила губу Дашка. – Я вам последнюю Фросины слова передала, камень с души сняла, а там вы уж как хотите считайте. Хоть – ерунда, хоть – есть в этом что.
Кажется, Дашка все-таки еще держала на меня обиду за то, что я не успела застать Фросю живой и получить ее последние наставления лично.
– Ладно, – еще раз тяжело вздохнула я. – Об этом я подумаю завтра.
Тайны и смерти в любых сочетаниях меня как-то достали в последнее время.
Молча простившись с Фросей, я отправилась к себе. В связи с печальным событием следовало проделать ряд формальных вещей. Проделать их, по всей видимости, должна была именно я.
Когда я уселась в кресле с телефоном, из-под кресла, вихляя задом, вышла Флопси и, как ни в чем не бывало, занялась тапком. В коридоре послышался стук захлопнувшейся двери, бодрый визгливый голосок Киры и шиканье Кирилла.
Петр Григорьевич позвонил на следующий день после похорон Фроси и поминок, на которых присутствовали все насельники квартиры, три старушки-соседки из нашей парадной, которые приятельствовали с Фросей более сорока лет, и бледная, молчаливая Ксения, которую, кажется, пригласила Даша.
Оповестить Полину о смерти подруги мы так и не сумели.