– То есть ты в психбольнице познакомился с Евой Бердниковой, она отправила тебя работать в галерею, и она присутствовала при разговоре о крионике и слышала слова старика Бабурского о желании умереть не в своей постели? – уточнил он.
– Ну да. А в чем дело?
– И больше ты эту самую Еву не видел?
– Видел один раз. Спустя неделю или две после тех посиделок в галерее. Она к Олимпиаде Сергеевне приезжала зачем-то. И они очень поспорили. Поругались даже.
– На предмет?
– Я не знаю. Я слышал голоса из кабинета. Олимпиада Сергеевна кричала: «Ты сбежала из больницы, а теперь пытаешься свалить с больной головы на здоровую».
– И она тебе ничего не сказала?
– Нет, она больше бормотала себе под нос. Хотела из города уехать, якобы другого выхода у нее нет.
– А скажи мне, Егор, – Лавров покосился на дверь, не возвращается ли вышедшая на время разговора из кухни мать парня, – в ходе того разговора кто-нибудь еще из присутствующих рассуждал на тему своей предпочтительной смерти?
Ермолаев сначала озадачился, потому что не понял вопроса. Потом лицо его просветлело:
– Ну, я согласился с Михаилом Валентиновичем. Смерть во сне – это же действительно очень скучно.
– Понятно, – вздохнул Лавров. – И, знаешь, парень, – хорошо, что ты вернулся из своей Москвы и в ближайшее время на трассу больше не выедешь.
– Почему хорошо? – не понял Ермолаев.
– Видишь ли, все происходящее мне нравится все меньше и меньше."
"– А Анна, – страшно волнуясь, спросил Зубов, – Анна говорила о том, как бы предпочла умереть она?
– Нет, мы же перестали это обсуждать, – покачал головой Егор.
Внутренний холод сковал позвоночник Зубова. Не в силах вымолвить ни слова, он стоял и смотрел на тощего студента, только что разметавшего в прах его внутреннее спокойствие.