Вы не можете вспомнить, в день смерти покойного Николая Михайловича Рыбакова вы не заходили к нему домой? Может быть, там что-то было не так, как всегда? Скажем, картина сдвинута или книги из шкафа вытащены?
– Ой, меня в то время и в Москве-то не было, – всплескивает руками она. – Я в Калуге, у отца была. Он у меня совсем старый. Так я туда езжу по дому хозяйничать. Крышу перестелить, крыльцо подправить. А насчет вещей вам бы хорошо с супругом моим поговорить. Он тогда понятым был. Жаль вот, сейчас в командировку уехал.
Я смотрю куда-то в туманную даль, и сердце мое выплясывает джигу. Если до сего момента во мне где-то в глубине души и копошился червячок сомнения, то в эту минуту он помер, словно заморенный дустом! Маскировка превосходная и, в своем роде гениальная! Если бы вдруг, паче чаяния, в квартире Рыбакова были обнаружены отпечатки пальцев соседа, если бы при этом их удалось сличить с теми, что хранятся в досье Яковлева, то алиби почтеннейшего Анатолия Ильича, – будто лобовая броня тяжелого танка: «Конечно, они там есть.
Итак, картина, при всей своей туманности, начинает проясняться, по одной возвращая для широкого обозрения скрытые до поры, до времени фигуры.
Пользуясь невниманием хозяйки, увлеченной очередным монологом, я зажимаю между пальцами маленькую фотографию с ликом отставного гэбистского подполковника. Обычная карточка три на четыре, из тех, что клеят на удостоверения.
– Кстати, – как бы вспоминая о чем-то важном, спрашивает Стрельцов.