Онива-бан вообще ни с кем не связаны, это просто поденщики из химицу сосики. Резать людей – их работа.
– Откуда?
– Из химицу сосики. Так японцы называют тайные боевые общества. Или еще говорят: учение, школа… Те, которые за тобой охотятся, из Накагава Хаято-рю. Очень сильная школа!
– Откуда ты знаешь столько нерусских слов?
– Я там учился.
– Где? В этой рю?
– Именно.
– Ты что, бывал в Японии?
– Верно.
– Расскажи! Начни с того, как ты вообще в это все угодил…
– На каторге и угодил. Приплыл на Сахалин я четыре года назад, в мае.
Голунов плеснул в стакан водки и опростал одним махом.
– Не берет. А самосядки у тебя нету? Вот она хорошо в голову шибает…
– Нету. Пей что дают и рассказывай дальше.
– Дальше… Ну слушай. Дальше было так. Подошли ко мне двое и сказали, чтобы я зарезал надзирателя плотников. Каторга, мол, меня назначила. Я, конечно, ответил, чтобы валили на хрен. Никто никогда за меня решать не будет. Ребята даже засмеялись! Ты, говорят, чего, ваган[65] кособрюхий, про себя возомнил? Степка Заворуй тебе велит.
– Заворуй? Харьковский абротник?[66]
– Он самый. Тогда в Воеводской он был навроде как здесь Царь. Все ему подчинялись.
– А ты?
– Я сразу решил, что помыкать собой не дам, лучше пусть убьют. И ответил тем ребятам: пошли к Степке, пусть он мне сам о том скажет. И мы пошли. Я взял руки в карманы… Приблизились, они жалуются: не слушается! Степка ощерился, ракло… Зарежь, говорит, надзирателя, или самому голову на рукомойник.
– Скольких убил? – обыденно поинтересовался Лыков.
– Всех троих.
– Лихо набухвостил! И что потом было?
– Потом суп с котом!.. Больше ко мне никто в шапке не подходил. Однако и Степкино место я занимать не стал, не хотел. Жил сам по себе. А через неделю меня…
– Подожди! Ты убил троих, у всех на глазах.