В несуществующую наркоту она поверила, а я даже удовольствия не получил от тупорылой контролируемой постановки. Вместо этого — гадливость. Хуево делал ей — а плохо стало самому."
"Мразью себя чувствовал. А должен был вершителем справедливости. Предательницу же наказываю? Предательницу.
Дальше — хуже. На колени ставлю. Толкаюсь между губ членом. Она берет. Стонет… Я сдаюсь.
Слабый.
Настолько, что даже себе боялся признаться: моя игра — это с самого начала жестокая просьба пройти навстречу по руинам обвалившегося к херам моста.
Мы все в крови. Делаем друг другу хуже и хуже… И ползем.
По моему пепелищу разливается ее живая вода.
Шипит и испаряется. Мало. Ещё давай.
Я не смог ее пользовать, потому что и не хотел.
Я пожалел ее когда-то давно, потому что нельзя с девочками так, как с ней поступил отец. Но то, что началось как помощь про боно, скорее всего насмешило Аллаха. Я насмешил. И он в ответ: ну впрягся, Салманов? Бери на себя всё.
И я хотел взять. Жизнь прожить. Детей родить. Внуков дождаться. Но вместо этого — еще одна божественная насмешка.
Ну и откуда здесь взяться желанию ее пожалеть? В положение войти? Принять?
Когда-то родня готова была отдать ее за любого. Им было похуй, что он с ней сделает. Может быть еще тогда она получила бы то же, что я делал теперь. И это мерзко. Страшно. От этого волосы дыбом поднимались. Но она… Ей ок, получается. После всего она за них горой.
Значит, зря я тогда влез со своим благородством. Благородство она не ценит. Семью предложить больше не могу. Могу чертей. Девочке, которая со слезами на глазах объясняла, что для нее данное слово перед Аллахом — не пустой звук. И свою судьбу она выбрала. Меня.
Спорно, Айка… Спорно.
Но на сей раз это уже твоя проблемы.
У меня свои.
Трахать ее я себе разрешал. Любить снова — нет.