Тупая боль распространяется по телу вместе с его теплом.
Я его сосу. Опустошаю.
— С кем ты говорил? — Зачем-то спрашиваю, как будто имею на это право.
Он хмыкает и поворачивает голову. Сузив глаза, отвечает определенно искреннее:
— Ты не хочешь этого знать.
Киваю. Значит, он продолжает реализовать свои планы. Раньше это вызвало бы во мне ярый протест. Сейчас я замираю, прислушиваюсь к себе… Мне страшно. За него. А злости нет.
Вздыхаю. Шагаю еще ближе. Тянусь рукой к его кисти, но торможу. Сжимаю в кулак и опускаю.
— Обещаю, больше я тебя так не потревожу. Извини за наглость.
Теплая улыбка в ответ на мои слова отзывается болью.
— Не то обещаешь, Айлин-ханум.
Я свой взгляд опускаю. Айдар свой не отводит. Собравшись с силами, снова на него смотрю. О чем говорить, когда вы любите, но не вместе?
— Как ты? — Спрашиваю самое простое. И сама не знаю, что он может мне ответить. Но и Айдар не торопится.
Смотрит на меня, думает о чем-то… Не злится, не винит, но я чувствую стыд и свою ответственность.
Правду не скажет. Да мне и не надо словами. Я знаю, что делаю ему плохо.
— Тебе спокойней, Айлин? — вместо ответа получаю встречный вопрос. Такой же сложный.
И точно так же на него невозможно ответить односложно. Да или нет здесь не работают.
Смаргиваю и дергано киваю. Мне спокойней, но это не значит, что я выбираю свободу.
Поднимаю глаза, думаю, что бы еще сказать, но натыкаюсь на уставшую улыбку. Понимаю, что ему говорить «что-то» не надо. Он этого не хочет.
— Это главное.
Отталкивается от перилл. Ловит мои пальцы под своим пальто. Разворачивает и ведет обратно в зал.
* * *Вечером, укладывая Сафие спать, я тихо пою ей колыбельную, которую мне когда-то пела моя мама. Когда кажется, что дочь почти заснула, делаю паузу и вслушиваюсь в тишину.
В комнате темно и совершенно точно только мы, но я все никак не могу отделаться от воспоминаний о его присутствии. В голове не громкая музыка, от которой закладывало уши, а тихие слова. Не пестрые цвета марокканского ресторана, а пристальный взгляд.
Сафие ерзает. Не заснула, черт…
— Анне…
Зовет меня, смотрит одним глазиком. И спать хочет, и говорить. Я веду по заплетенным в косичку волосам.
— Что, кызым?
— Баба сказал у тебя не спрашивать, почему он уехал, но мне так нравилось, когда мы втроем были…
И она тоже меня не обвиняет, но слова врезаются иглами в сердце. Рука замирает. Я чуть ли не впервые совсем не знаю, что ответить.
Молчу, а Сафие вздыхает.