– Любаша, это, право, смешно! – добавил недовольно Шереметьев. – Отдай перчатку.
– Тебе смешно, а мне нет, – огрызнулась я.
Я видела, что мужчины смотрели на меня какими-то недоуменными взглядами, явно не ожидая, что я буду как ненормальная забирать перчатку и не давать им устроить дуэль. Видимо, женщины их круга такого не делали, а может, даже считали за честь, что из-за них стрелялись. Но мне было все равно.
Я выросла не в этом веке, и мне сейчас было наплевать, что подумает о моем поведении муж и уже тем более Салтыков.
– Григорий, я прошу тебя! Успокойся! – увещевала я, видя, что муж начал стаскивать с руки вторую перчатку. – Я люблю тебя и не вижу повода вызывать его на дуэль! Пойми.
– Любовь Алексеевна, вы не понимаете, Шереметьев никогда не оценит вас по достоинству, так как я.
– Довольно, сударь! – шикнула я на Салтыкова.
– Смотри ты, какой ценитель чужих жен! – прорычал граф.
– Григорий, Евгений, прекратите уже! Я прошу! Нет, требую! Никаких дуэлей.
– Нет. Нас может рассудить только поединок! – не унимался муж.
– Гриша, я тебе никогда не прощу эту дуэль, слышишь? – жестко заявила я. – И вам Евгений Васильевич, не прощу. Если вы только устроите стрельбу, больше я не хочу знать ни о ком из вас! И видеть тоже!
– Любаша, что за странные слова?! – нахмурился Григорий.
– Решай, конечно, но только без дуэлей. Иначе я не скажу тебе больше ни слова.
– Это угроза?
– Да, угроза, – кивнула я. – Или вы сейчас расходитесь по-хорошему, или забудете оба мое имя навсегда!
Шереметьев долго напряженно молчал, испепеляя взором соперника, а Салтыков кусал губы и бросал на меня и Григория злобные взгляды.
– Я согласен забыть все, – первым выдал Евгений. – Но только оттого, что Любовь Алексеева так упорно просит.
– Трус! – процедил граф. – Боишься, что я покончу с тобой первым же выстрелом?
– Григорий, ну хватит уже! – взмолилась я.
– А потом, ваше сиятельство, сам загремишь в тюрьму. Дуэли запрещены законом, – парировал Салтыков. – Любовь Алексеевна сказала, что любит тебя, граф. Забирай ее. Я более унижаться не намерен.
Глава 56
Когда мы остались одни, Шереметьев быстро закрыл дверь на ключ, бросил плащ на стул. Расстегнул душный камзол.