Наследница (СИ)

Ясмин не знала, почему мама перечислила их в такой последовательности, а спрашивать не захотела. Они заговорили о матери Абаля, которая недавно пришла в себя и нуждалась в специальном уходе."

"Каждый разговор с мамой становился одновременно радостью и трагедией. С ней можно было говорить обо всем, но никогда о них самих. Мама называла ее деткой и малышкой, и никогда по имени, и где-то очень глубоко Ясмин понимала почему. Ну конечно понимала. А ещё понимала, что будет молчать, потому что она все равно оставалась для неё если не матерью, то проекцией матери.

Отзвуком. Отголоском потерянной материнской любви.

В такие дни, полные отвратительных мыслей, она пряталась на груди Абаля, сворачиваясь по-кошачьи клубком. Плакать она давно разучилась, поэтому просто тяжело дышала, стараясь задавить детские порывы. Вжималась Абалю куда-то под подбородок, словно стала меткой и хотела заселиться внутрь его тела.

Даже в такие дни она была так счастлива, что делалось немного больно. Разве может человек быть так счастлив? Как у любого советского ребёнка, счастье Ясмин ассоциировала с платной функцией и подспудно ждала расплаты.

Иногда она жаловалась на это Абалю и тот смеялся:

— Скажи, что перешлешь счёт мужу. Мы страшно богаты, ты знаешь?

Знает, конечно. Наверное, это была чисто змеиная черта, но Абаль буквально превращал в золото все, к чему прикасался и любил заводить тайники. В доме, в банке, в ведомствах и даже в зале Большого совета. Мол, кто знает, когда пригодится. Однажды Ясмин нашла заначку в их спальне.

В ее секретере оказался ложный ящик, по уши набитый мелким речным жемчугом, а рядом пристроился какой-то коллекционный талмуд бог знает какого года с зарисовками вымерших растений.

— Я живу на поле Чудес с подозрительно богатеньким Буратино, — сказала тогда Ясмин.

Почему-то Абаля очень смущало, когда она находила его тайники, и пыталась дать ему три монетки, чтобы утром забрать десять. Они гонялись по всему дому, бренча бесценными уликами, и ржали, как подростки. Иногда их догонялки заканчивались в постели, иногда в душе или в саду.

А иногда Абаль ловил ее у самого порога, сжимал до ломоты в костях и спрашивал:

— Хочешь я о тебе позабочусь?

Ясмин заглядывала в синие, нисколько не змеиные глаза, и по-детски прижималась к нему:

— Позаботься. А я позабочусь о тебе, идёт?

ЭПИЛОГ

Беременность протекала плохо, сколько бы лекарственных настоек Ясмин не выпила. Перед завтраком ее стабильно выворачивало желчью, а еда пахла просроченной селедкой.