Мы сидели за столом напротив друг друга. Демид сначала просто смотрел, затем уперся локтями в стол и положил подбородок на сцепленные руки.
В этот момент он так напомнил свою дочь, что я вздрогнула от открывшегося сходства. Катя обожает так сидеть, особенно когда я ей читаю сказку. Она внимательно слушает, не перебивает, просто молча ждет, когда наступит счастливый конец.
У Кати глаза Демида — такие же черные и глубокие. Он смотрел на меня дочкиными глазами, и я не выдержала.
Встала, подошла к нему, обвила шею.
Я сама от этого устала.
Демид шокировано застыл. Поджал губы, заиграл желваками. Но так же внезапно отмер, повернул голову и потерся виском об мою щеку.
Теперь уже замерла я.
— Все будет хорошо, — сказала тихонько, — Демид, слышишь?
Он кивнул, упрямо мотнул головой.
— Нет. Я тоже думал, что будет, а оно ещё хуевее.
Откинул голову назад, уперся затылком мне в плечо. Его глаза закрыты, и я решилась.
— У тебя дочка есть. Катя.
Демид закаменел. Мышцы под моими руками напряглись так, что кажется они сейчас лопнут. Неожиданно его губы потянулись в улыбке.
— Правда?
Я не смогла ничего сказать, часто закивала, и он улыбнулся ещё шире.
— Я тебя убью, — сообщил будничным тоном, — за то, что не сказала.
— Убьешь, — согласилась я и тоже закрыла глаза.
Просыпаюсь оттого, что щеки мокрые от слез.
Демид за весь вечер на меня больше так и не посмотрел. Ни разу. Лишь в самом начале, когда только подошел. Окинул оценивающим взглядом, проследил за рукой Феликса, поморщился и....
Потерял ко мне всякий интерес.
По сверкнувшему в глубине глаз огоньку я поняла, что Демид принял нас за любовников. Ничего удивительного, Феликс вчера был особенно внимательный.
Складывается впечатление, что он так ведет себя нарочно в надежде вывести Демида на эмоции. Породить смятение в его голове и душе прямо перед переговорами. Как будто Демиду есть до меня дело.
Спросил бы для начала. Только Феликс не стал спрашивать, он по прежнему уверен, что Ольшанского можно поймать на типичный для рядового мужчины крючок.