Феликс переслал мне фото братьев Демида. Ничего общего с Ольшанским, если не брать во внимание глаза. Глаза у Демида отцовские.
И если взрослые меня мало волнуют — особенно меня мало волнуют жены Рустама и Руслана, — то их дети в самое сердце.
Невозможно быть равнодушным к малышам, похожим на мою девочку так, будто их выпустили из одного инкубатора.
А ещё Усман. Фел его тоже прислал. Иногда он бесит бесцеремонностью, с которой вторгается в мою жизнь. Но сейчас я ему благодарна.
Все время полета я провела, рассматривая эти фото.
Клянусь. Побоялась бы.
Потому что сейчас отчетливо понимаю, что он имеет на неё право. Не Демид. Усман.
Представляю, как он сводит на переносице темные густые брови, отчего его лицо кажется ещё более мрачным и грозным, и говорит низким хрипловатым как у Демида голосом:
— Почему ты отняла ребенка у моего сына?
Я не нашлась бы что ответить.
До этой поездки сумела бы выдать достойный ответ, а сейчас нет.
Что поменялось, что? Что произошло такое, отчего внутри меня все перевернулось на сто восемьдесят градусов?
И сама себе отвечаю нехотя — я просто увидела, что у моего котенка может быть семья. Это не обязательно живущие вместе папа с мамой. Это круг близких людей, которые тоже будут её любить. Не как я, но все же.
За все это время я никого не подпускала к Кате слишком близко.
Катя знает Феликса, как и Винченцо. Знает, что Винченцо ее крестный. Но они не ее семья, и сейчас я это ощущаю особенно остро.
Иногда мне кажется, мой ребёнок для Феликса постоянный источник чувства вины. Живое свидетельство низких и несправедливых поступков, которые он совершил, втянув меня в противостояние с Ольшанским. Когда использовал меня втемную.
Он уже просил у меня прощение, и мы договорились, что проехали.
Дочка ворочается, всхлипывает во сне. Тихонько дую на лобик, покачиваю за острое худенькое плечико, и она затихает.
Накормить малышку для нас с мамой настоящий квест. И я не могу не думать, что возможно за компанию со своим братом и сестрой она бы быстрее их догнала.