Закопаю. Каждого. Лично!
Все лично поотрываю и запихну кому в рот, кому в задницу!
Еще что-то говорю. Не знаю, зачем тяну время.
Как приговорённый оттягивает минуты до плахи.
И все равно ведь голова летит с плеч!
Так и я лечу.
Как с горы вниз, без страховки, зная, что и парашют хрен раскроется.
Сжимаю в объятьях, понимая, что пропадаю.
Горю. Таю. Умираю рядом с ней.
Потому, что это охренеть как хорошо.
Даже такую ее обнимать и к себе прижимать.
Особенно такую.
Понимая, что она тут не то что не по своей воле.
А ты, урод моральный. Пользуешься ее плачевным состоянием! Ее положением!
Как я мог такое допустить? Как?
Обнимаю ее тело, такое податливое, нежное…
Не смей возбуждаться, Корсаков, мудак! Ей сейчас только этого не хватает!
Но разве ему объяснишь… По стойке смирно, мля…
Она что-то говорит.
Я не соображаю, что.
Похоже, у меня, как и у нее, глюки.
Или?
Мяукает как котенок.
Нежится, ластится…
Она точно не в себе.
Потому что…
Потому что она меня целует.
Это… нормально?
***
Нет, Корсаков, нет! Это не нормально! Останови ее!
Блядь… останови!
Но…
Как же вкусно…
Все. Башню сносит.
Улетаю в воспоминания, самые сладкие, тайные, запретные…
Я знал, что ей уже восемнадцать.
Но не знал, что меня, тридцатилетнего мужика, от этого знания каждый раз будет пополам сгибать!
Потому что она выросла. Потому, что ей уже можно.
ВСЕ можно!
Мать твою… Все!
И она вполне может все это делать с каким-нибудь мальчиком-зайчиком из своего модного универа, в котором одни обсоски богатенькие трутся…
Присматривался к ней каждый раз.
Да что присматривался… принюхивался, как самец во время гона. Потому что от девушки невинной пахнет совсем не так, как от женщины, которая познала мужчину.
Она пахла невинностью.
Она краснеть умела!
Мать твою! В двадцать первом веке!
– Извините, я кофе не подаю. Я не секретарь, а помощник по экономической части, – и щечки заалели.
И я млел. Как подросток от нее млел…
Моя малышка. Моя девочка.
Когда я стал о ней так думать?
Наверное, тогда и стал, когда зажилила мне кофе принести, стервочка малолетняя.
Потом извинилась, главное…
– Александр Николаевич, вы меня простите. Я правда не могла вам кофе сделать… не потому, что я такая…
– Какая?
– Не знаю, – опять щеки как маки! – ну… недружелюбная? Не «френдли»? Просто у папы в офисе строгий регламент. И мне… мне потом от него выслушивать.
– Я все понял, Василиса. Не переживай. Просто… хотелось кофе из твоих рук.