— Что изменилось-то? У тебя видать мужик до меня особенно понимающий был. Готовый хер положить, если ему вот так отказывают. Я не понимающий, Ксюша. У меня из машин девушки так просто не выскакивают. Что не так?
Он утыкает руки в бока и смотрит на меня. Сжимает губы. Непривычно серьезен.
У меня же внутри все шипит, грохочет и сжимается. Там какая-то адская какофония. Я смотрю на него и вдруг осознаю, что ревную. Примитивно, неадекватно и отчего-то дико. Ревную к той девушке, которая схватила его за рукава куртки.
Обреченно качаю головой. Боже, передо мной пацан двадцатилетний, три перепиха по-пьяни! Да я мужа ни разу так сильно ни к кому не ревновала, как этого кобеля! Это какое-то безумие. Мое помутнение переходит мыслимые границы!
— Мальчик, ты мне тут права не качай, — говорю я холодно. — Я сегодня тебя не приглашала, уматывай. Когда позвоню, тогда и нарисуешься.
— Я тебе не мальчик, — обрубает он резко и идет ко мне.
Глава 21
— Я не понял, ты ревнуешь, что ли? — спрашивает он, нахмурившись.
Повисает пауза.
Денис значительно выше ростом. Почему я каждый раз забываю об этом простом факте? Понимаю, что не боюсь его. А когда начинаю думать, что стоило бы, — передо мной по сути едва знакомых бугай метр восемьдесят с чем-то, он вдруг расплывается в улыбке. Такой счастливой и широкой, что у меня от ярости внутри всё взрывается.
— О, дерзкую всю из себя независимую Ксюшу бесит, что я трахаю не только ее. Да ладно!
— А ты трахаешь? — прищуриваюсь.
— Бывает.
Я размахиваюсь и влепляю ему пощечину. Он сжимает зубы.
— Какие психи. Ты втрескалась, что ли? В меня.
— Мне просто противно.
— Ой ну надо же! — он закатывает глаза. — Противно ей.
— Отойди, мне некомфортно.
— Неа.
Я изо всех сил толкаю его в грудь, чтобы отодвинулся хоть на миллиметр! Тогда он хватает мои руки, фиксирует их, тянется и целует в губы.
— Ты спятил! — шиплю я сквозь зубы. — Пошел нахер!
В ответ он снова чмокает меня в губы! А потом еще раз! Я отворачиваюсь, тогда он наклоняется и зло шепчет на ухо:
— А чего ты хотела?
Его интонации кожу царапают, словно наждачкой.
Я застываю. Лишь сердце колотится, где-то под горлом бахает. Он продолжает:
— Верности? Преданности? Как щенка меня три недели шпыняешь. Приезжай — не приезжай. Хочу не хочу. Буду не буду. Сегодня обнимаешь, завтра с мужем миришься. Я же не спрашиваю тебя, спишь ты с ним или нет.
Его голос, не агрессивный, но при этом отрывистый, до костей меня продирает.