— Мы должны сыграть этот спектакль так, чтобы никто не смог опровергнуть наши чувства. Тебе придется несколько дней ночевать в моей комнате, потому что, если Чех заявится внезапно — раскусит, и тогда бесполезно было мучиться.
Она покраснела так, что, казалось, рассвет не так багрян, как её кожа. Распахнула рот, округлила глаза. Блестящие, светлые, манящие… И вдруг обвила мою шею руками, прижалась крепко и поцеловала почти по-настоящему. Почти, потому что в следующее мгновение Кирсанова отстранилась и сухо проговорила:
— Я справлюсь.
Хотел что-то еще сказать, но слова встали в горле комком иголок. Поискал взглядом идущего по дороге Алика, махнул ему и обратился к Лине, совсем севшим голосом:
— Конюх покажет тебе все, я не десять минут отойду.
И я сбежал.
Мчался по тропинке в сторону пролеска, по высокому снегу, позволял веткам шиповника рвать куртку и руки. Разрешал холодному ветру взрывать легкие, мерзлому воздуху сечь кожу. Шрамы не спасут, не искупят мой грех, я должен что-то сделать.
Еще никогда так быстро не бегал!
Задыхаясь ввалился в приземистую калитку и рухнул перед памятником на колени. Вихри снега поднялись над головой и бросились в лицо. Отрезвляя, возвращая меня из нелепой ванильной сказки в реальность. Туда, где любимой нет, а мой единственный сын в руках ублюдка. Кирсанов поплатится за все. Я что зря клялся?!
— Мила… прости меня, — я сгреб снег руками и вгрызся в него зубами. — Прости, что слаб духом, что предал, что… позволил другой войти в свое сердце.
И меня внезапно осенило. Я выровнялся, потянулся ладонью камню и вытер выбитое изображение на плите. Жена и здесь улыбалась, будто ей все ни по чем.