Мир закружился от эйфории, так и подмывало проявить дерзость.
— И когда в последний раз ты пропускал удар от женщины?
— Лучше спроси, — он улыбнулся уголком губ, кровь из раны выступила снова, — что я потом с такой женщиной сделал. — Мужчина почти донес меня до упряжки, где нас заждались лошади, но на кочке поскользнулся и упал навзничь, прямо в сугроб. Сгруппировался так, что я рухнула сверху, но вовсе не ударилась, хотя снег залепил глаза.
— Извалял её в снегу? — смеясь, спросила я и, скатившись в сторону, слепила снежок, да бросила Лютому в лицо.
Снег холодил щёки, уносил боль и разогревал кровь.
Он отплевался в сторону, задумчиво потер подбородок, а потом напал, как тигр, перевернул меня на спину и навис.
— Извалял, но не в снегу, — голос наполнился необычным бархатом, который до этого я не замечала. Лютый наклонился, будто снова хочет поцеловать. Оказался в миллиметре от губ. — Отличная актриса, может, и поверит Чех.
И отстранился, ловко встал на ноги и подал мне руку.
Так тебе и надо, Лина! Я поджала губы. На миг увидела в моральном уроде человека. Повелась на красивый жест и получила за это.
А вслух произнесла, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Поверит. Не сомневайся. Следи за своей игрой, у тебя не очень получается. А за подарок спасибо, кони чудесные…
Голос всё же предательски дрогнул под конец фразы. Что ещё могло во мне сломаться? Казалось, в сердце не осталось ни одного живого места, но болело снова.
— Но лучше бы его не было.
До вечера мы разбежались по своим комнатам, но, когда солнце защекотало стекла и нарисовало яркую полосу на стене, Лютый постучал в мою дверь.
— Ангелина, жду тебя внизу, — сказал строго и удалился.
Я отложила электронную книгу и, уткнувшись лицом в подушку, простонала:
— Не хочу…"
"Что бы там ни было, хорошего точно не предвещало. Либо Серый приехал из больницы, либо Чех нагрянул раньше времени, либо Лютому скучно стало, снова решил потренироваться быть «нормальным».
Но, взяв себя в руки, сунула стопы в меховые подаренные Мишей и сделанные руками его жены тапочки, закуталась в шаль её же работы и спустилась на первый этаж.
Закатное солнце резвилось на стеклянной столешнице, на которой не было привычных цветов, зато ноги коснулась Рыжуня и, мяукнув, положила на мою штанину передние лапки с явным намерением поточить когти.