Острый изгиб верхней, припухшая нижняя, чуткие уголки, в которых спряталась глубокая печаль и непокорная ярость. — Ненавидеть меня можешь, но держи это при себе, невеста. Даже наедине со мной ты будешь притворяться, потому что это должно врасти в твое нутро, иначе нас разоблачат. На кону наши жизни, ты это понимаешь?
Она дрогнула густыми ресницами, а я продолжал:"
"— Если сыграем недостаточно хорошо, Чех всех уберет, не пощадит. Этот не человек знает, что такое помиловать, что такое простить или забыть ошибку.
— Не научил? — в изумлении выдохнула она и посмотрела зло. — Да никто и никогда меня не целовал, как… — Поперхнулась и отвела взгляд. Судорожно вдохнула и выдавила, будто через себя переступила: — Как ты. Они были нежными. — Снова посмотрела и скривилась словно от зубной боли: — Не понимаю, что ты хочешь от меня.
Смогу ли нежность сыграть? Страсть — да, а ласку? Зараза! Будет тебе нежность.
От удара голова гудела, но я был так обколот и обезболен, что даже почти не чувствовал боль, что прошивала грудь. Та самая, что никогда не затихала. Выйдя из больницы, мы должны казаться парой. Нет, не казаться — быть, и, требуя от Кирсановой правдивой игры, должен и сам играть.
Наклонился, подобрал ладонью упавшие на плечо волосы Лины. Они прикрывали большой синяк и глубокую царапину. Я слегка коснулся ударенного места губами, передвинулся выше к уху и прошептал:
— Будет тебе нежность.
Губами ощутил дрожь, услышал судорожный вдох. Она сжалась, будто удара ожидала, на миг, но затем медленно подняла лицо и, закрыв глаза, подставила губы. Секунда, другая, а дыхания так и не уловил.
Подвинулся ближе, почти коснулся мягкой кожи. Хотелось напасть, растерзать, заставить ее задыхаться от жажды такой же, как моя, но я ждал. Ждал долго, пока она не втянула воздух, сорвавшись, как птица с хрупкой ветки.