Недоумевая, чего это с ним, я быстро распахнула дверь в ванную, намереваясь найти там аптечку или, по крайней мере воду, чтобы плеснуть в лицо Андрею.
В маленьком помещении было жарко. Сама ванна была задернута зеленой непрозрачной занавеской из ткани. На ней, ближе к стене, виднелось аккуратное отверстие с черными, опаленными краями, словно кто-то прожег дырку горящей сигаретой. Тишина стояла могильная, и мне отчего-то стало невероятно страшно. Так плохо делается в ясный полдень на пустом кладбище, вроде нет никого, птички поют, а жуть берет.
Милиция! Бог мой, конечно, не дай бог, ее уже кто-то вызвал, а я стою в ванной комнате возле трупа, а в коридоре валяется Андрей без чувств.
Я мгновенно схватила стаканчик, вытряхнула в раковину зубные щетки, набрала воды и стала тихонько плескать мужику в лицо и похлопывать его по щекам.
– Эй, Андрей, очнись, ну очнись же!
Наконец художник распахнул глаза, в ту же секунду он увидел меня, раскрытую дверь в ванную и в изнеможении прошептал:
– Это не я, он уже был убит…
Мне показалось, что живописец сейчас опять грохнется в обморок, поэтому я быстро перебила его:
– Знаю, вы пришли, а Никита с простреленной головой.
– Вы мне верите? – с надеждой спросил Андрей.
Куда только подевались его наглая самоуверенность и барство."
"– Верю, верю, только давайте по-быстрому двигать отсюда, а то не ровен час милиция приедет, загребет в отделение, там с нами отнюдь не ласково побеседуют.
– Вы же сама следователь, – возразил художник, вставая.
– Потом объясню, – отмахнулась я и поволокла его к выходу.
Но в прихожей притормозила.
– Что случилось? – прошептал Корчагин.
– Сейчас, секундочку, – так же шепотом ответила я.
Вернулась в ванную комнату, стараясь не смотреть на то, что недавно было Никитой, задернула занавеску, вымыла стакан, сунула в него щетки, потом намочила носовой платок, погасила свет и тщательно протерла выключатель и все дверные ручки.
Лифтом мы воспользоваться побоялись, пошли вниз пешком. Наискосок от подъезда стоял шикарный «Мерседес».