Поплотнее завернувшись в одеяло, она вперилась невидящим взглядом в картину на стене.
– У меня останутся воспоминания, которыми я буду дорожить всю жизнь. Наверное, поэтому я и не сожалею о том, что мы сделали.
– Но воспоминания не согреют тебя по ночам.
– Да, - грустно согласилась Софи. - Но их у меня никто не отнимет.
– Ты трусиха, - укорил ее Бенедикт. - Боишься превратить эти воспоминания в реальность.
Софи круто обернулась.
– Нет, я не трусиха, - спокойно проговорила она, хотя Бенедикт сверлил ее мрачным взглядом.
– Софи…
– Если у меня будет ребенок, - голос Софи дрогнул, - знаешь, как я буду его любить? Больше всего на свете, больше жизни. Разве я могу причинить боль собственному ребенку, такую же, какую причинили мне?
– Ты хочешь сказать, что ты не признала бы собственного ребенка?
– Конечно, нет!
– Тогда он не будет испытывать такую же боль, какую испытала ты, - пожал плечами Бенедикт.
– Ты не понимаешь, - прошептала Софи и всхлипнула. Бенедикт сделал вид, что не услышал.
– Так, значит, твои родители тебя отвергли? Я прав?
Софи грустно улыбнулась:
– Не совсем. Правильнее будет сказать, на меня не обращали внимания.
– Софи, - порывисто проговорил Бенедикт, подходя к ней и заключая ее в объятия, - тебе вовсе не обязательно повторять ошибки своих родителей.
– Я знаю, - печально сказала Софи, не вырываясь из его объятий, но и не прижимаясь к нему. - И поэтому я не могу стать твоей любовницей. Я не хочу прожить такую же жизнь, какую прожила моя мама.
– Ты и не…
– Говорят, дураки учатся на своих ошибках, - решительно прервала его Софи, - а умные - на чужих. - Она высвободилась из его объятий и повернулась к нему лицом. - Мне хочется считать себя умной. Пожалуйста, не отнимай этого у меня.
В глазах ее затаилась отчаянная боль. Такая острая, что Бенедикт даже отшатнулся.
– Мне нужно одеться, - Софи отвернулась. - Думаю, тебе лучше выйти.
Несколько секунд Бенедикт молча смотрел ей в спину, а потом сказал:
– Я мог бы заставить тебя изменить свое мнение. Мог бы поцеловать тебя, и ты бы…
– Нет, не мог бы, - ответила Софи, не оборачиваясь.
– Нет, мог бы!
– Если ты сейчас станешь меня целовать, то потом себя возненавидишь.