Стены, занавески, постельное бельё, да и всё убранство в кремовых и зеленоватых оттенках. В комнате пахнет свежим постельным бельём.
– Я помню, что тебе нравится зелёный цвет, поэтому приготовила для тебя именно эту комнату, – объясняет Анна, замечая, как я разглядываю занавески и вид, открывающийся за широким окном.
Я и вправду люблю зелёный, но вряд ли когда-нибудь признаюсь в этом Аарону.
Клюквенный морс. Он не мог знать, что я его люблю. Только если…
– Как много ты рассказала Аар… Александру обо мне?
Я продолжаю стоять в середине комнаты, где сестра оставила меня, пока она роется в шкафу в поисках подходящей одежды.
– Возможно, даже слишком много, – неуверенно отвечает она. – Я говорила о тебе так много, что, кажется, он начал меня ненавидеть.
«А я только и слышу: Агата, Агата, Агата! Со всех сторон, вначале один! Потом другая! Только твоё имя каждый чёртов день!» Я думала, он говорил о Данииле и Елене, но, вероятно, он подразумевал вовсе не их.
– Или меня, – возражаю я себе под нос.
«Агата то, Агата это! Из года в год, изо дня в день! Агата…»
Я встряхиваю головой, отгоняя воспоминания, когда Анна приносит мне алое платье, и я с недоумением поднимаю на неё взгляд.
– Я принесла тебе алое, сестра, не по причине того, что ты Мара, а потому что этот оттенок всегда тебе безумно шёл, – улыбается она, протягивая одежду.
– Он и вправду оживил тебя?
– Да.
– Он и вправду… – зачем-то повторяю я, но сбиваюсь, встречая ласковую и понимающую улыбку сестры.
– Да, Агата. Александр действительно оживил меня.
Из моей груди вырывается первый всхлип, когда я позволяю себе поверить в реальность, а слёзы сами льются из глаз. Я откидываю предложенное платье, тяну руки к ней. Сквозь пелену на глазах, почти вслепую хватаюсь за ее предплечья, сжимаю, трогаю, скользя вверх по её плечам, притягиваю сестру к себе и заключаю в объятьях. Кажется, так крепко, что она ахает. Плачу громко, выпуская весь ужас и горе, что копились внутри. Моё тело содрогается от новых рыданий, а слёзы впитываются в платье Анны.
Я рыдаю в объятьях своей младшей и живой сестры не меньше пятнадцати минут, не зная, что делать дальше. Моё тело лихорадит, всё внутри напряжено, я едва могу успокоить хаос в голове.