Голос, вырвавшийся из моего горла, принадлежал кому угодно, только не мне. Слишком высокий и писклявый.
Самым страшным мне всегда казалось остаться в здравом уме, но немощном теле. Мама моя лежала семь лет полупарализованная. Агония, которой я не пожелаю злейшему врагу.
Тем более себе, любимой.
Сойти с ума, впасть в маразм куда лучше. Окружающим, может, и тяжело лицезреть тебя, пускающую слюни в пространство, но хотя бы ты сама не осознаёшь проблем. Такой вот здоровый эгоизм.
Это я до сегодняшнего дня так думала.
Пока не начала сходить с ума по-настоящему.
Мой взгляд растерянно бегал по лепному потолку, тяжелым сизым гардинам, вышитому балдахину и деревянным резным столбикам в ногах кровати.
Допустим, после инсульта мой голос изменился. Но почему я в чужом доме? Не в больнице?
— Гроляйн, вы пришли в себя! — всплеснула руками девица и куда-то улепетнула с завидной прытью.
Не успела ее остановить, чтобы допросить. Жаль.
— Это, Штирлиц, не больница. — констатировала я. — Это маразм. Натуральный.
Решив, что свои вопросы решу сама, откинула одеяло и встала. Ноги держали, хоть и с трудом. Пол оказался как-то ближе, чем обычно, но я этот эффект списала на головокружение после приступа. Мало ли, что померещится.
Доковыляла до кресла, в котором сидела сбежавшая девица. Потрогала вышивку. Неплохо, вполне качественная работа. Только сейчас я поняла, почему кресло стояло вплотную к окну.
Другого источника света в комнате не было.
Ни тебе лампочки под потолком, ни торшера, ни бра у кровати.
Я выглянула на улицу.
Ощущение, что я в деревне. Зелень, деревья, ни тебе смога, ни машин.
И тишина. Слышно, как где-то вдалеке петух орет.
Дикую мысль о похищении я отмела сразу. Как и о розыгрыше.
Кому я нужна, так меня косплеить. Внучки-правнучки знают, что у меня давление. Кстати, странно. Вроде волнуюсь, а в висках еще не стучит.
С вида за окном я перевела взгляд на собственную руку.
Это еще что за чертовщина?
Кожа на руке светилась белизной и здоровьем. Владелица этой ладони не поднимала ничего тяжелее иголки с ниткой, не обжигалась в духовке и уж точно не жила на свете восемьдесят девять лет.
Это не моя рука.
Я пошевелила пальцами. Конечность слушалась. Короткие, толстоватые пальцы с аккуратно постриженными ногтями послушно перебрали по воображаемой скрипке.
Все-таки моя. Но как?"
"Внучки обе зачитывались романами про попаданок.