Профессор является — его легко узнать по шуму дыхания, шороху шагов и вообще по какому-то ему одному присущему добродушному шуму. Сотрудники входят и выходят, красивая нарядная ассистентка проплывает так близко, что я чувствую движение воздуха от ее качнувшегося платья. Зайчики еще перебегают, но все короче размах, еще минута — они остановятся, и тогда… Я слушаю, как профессор встает и неторопливо запирает двери на ключ. Насвистывая, он направляется прямо ко мне. Он хватает меня за руку и вытаскивает из-за портьеры.
— Ну-с, сударыня?
Я знаю, что нужно сказать: «Профессор, я интересуюсь микробиологией с детства. Позвольте мне работать на вашей кафедре».
Но вместо этих убедительных, давно заученных слов я говорю: «…Ав-ва-ва».
— Что такое?
В первый, но далеко не в последний раз я слышу, как Заозерский смеется. И что это за добродушный, оглушительный смех!..
На всю жизнь запоминается мне разговор, в котором на самые важные в моей жизни вопросы я отвечаю только «да» или «нет».
— Ясно ли вы представляете, что вас ожидает в дальнейшем? Вы, может быть, думаете, что наука — это легкое дело? Это, сударыня, годы труда, самоотверженного и незаметного! Да что там годы — вся жизнь! Это отчаянье, когда вдруг убеждаешься, что десятки опытов пропали напрасно. Когда из этих опытов другой ученый делает вывод, который прошел мимо тебя. Вам, например, кажется, что вы умеете думать?
— Да.
— Сомневаюсь.
Он смотрит внимательно, добродушно, лукаво.
— Думать — это упорно исследовать предмет, подходить к нему с той и с другой стороны, собрать все доводы в пользу того или другого мнения о нем, устранить возражения, признать пробелы там, где они есть, и доказать, что их нет там, где находят другие. Вот это вы умеете?
— Нет.
— А хотите заниматься наукой! А замуж пойдете? Вам сколько лет — двадцать? Пройдет еще два или самое большее три года, и все науки в мире покажутся вам просто вздором в сравнении с привязанностью любимого человека.
— Нет, нет!
Он улыбается, теребит бородку — доволен.
— Ну что ж? Тогда по рукам?
— Да, да.
Не помню, где и когда я узнала, что до Николая Васильевича в России не было ни одной кафедры бактериологии, что сначала она помещалась в одной комнате, а весь штат состоял из профессора и служителя. Профессор своими руками приготовлял для практических занятий материал и посуду.