— «Владыко, Господи Вседержителю, — громко молился старик, — душу раба твоего Алексея от всяких уз разреши и от всякия клятвы освободи, остави прегрешения ему, ведомые и неведомые, в деле и слове, исповеданные и забвенные…»
Но доктор с усталым, тонким лицом, очевидно, не соглашался отпускать к Вседержителю душу бедного раба его Алексея — кстати сказать, напоминавшего мне самого доктора в те далекие времена, когда он старался узнать, есть ли у тараканов сердце. С минуту он стоял неподвижно, внимательно глядя на распростертое маленькое тело, а потом решительно сказал:
— Нужно приготовить, Машенька.
И Машенька открыла свой чемоданчик и достала горелку, спирт, инструменты…
Нужно было завернуть мальчика в простыню, сесть на табурет и крепко зажать коленями его ножки. Сперва это сделала я, но Андрей почему-то велел, чтобы села Машенька, а я держала голову ребенка, и мы поменялись местами. Это была интубация, введение в гортань металлической трубки, и у Андрея, как это ни странно, был такой вид, как будто он делал это тысячу раз.
— Таня, голову прямо и неподвижно, — сказал он. — Нет, немного вперед. Машенька, держите крепче.
И быстрым движением руки он вставил трубку в бедное, забитое пленками горло.
— Вот и все, — сказал он.
Но увы, это было далеко не все. Мальчик захрипел, открыл глаза — туманные, вздрагивающие… С силой, которую нельзя было вообразить в этом худеньком, легком теле, он рванулся, судорожно втянул воздух — и трубочка выскочила из горла и вместе с брызгами кашля полетела прямо в лицо Андрею.
— Ах!
Машенька вскрикнула, хотела подняться… Я почувствовала, как она задрожала.
— Спиртом, скорее!
— Не вставайте! — повелительно сказал Андрей.
Он наскоро вытер лицо спиртом, и все началось сначала.
— «Земнии бо от земли создахомся и в землю тую же пойдем, яко же повелел еси создавый мя… — читал старик. — Яко земля еси и в землю отыйдеши».
— Так, готово, — сказал Андрей.
И тотчас же послышался шум дыхания, свистящий, с металлическим оттенком — верный признак, что трубочка попала в гортань.
Это было странно — видеть, как жизнь, казалось уже покинувшая это худенькое, покорное тело, вернулась, окрасила мертвенно-бледные щеки и точно за руку привела глубокий, успокоительный сон.
Было совсем светло, когда, шатаясь, мы вышли из этого дома. Усталость совершенно прошла, по крайней мере у меня, так что я не понимала, почему меня все-таки тянет прилечь и приходится время от времени следить за ногами.