Самое главное решалось в эту минуту: сохранился ли труд Павла Петровича? Не уничтожил ли его Раевский? Тень расчета прошла по его холодному, полному лицу.
— А специалист, который будет разбираться в этих записках, — ты?
Я перевела дыхание. Сохранился!
— Да, я. Послушай, черт с тобой, — почти весело сказал Митя. — Я готов простить тебе эту книгу, — он положил руку на «Письма Кречетовой», — при условии, что ты вернешь оригиналы писем и в печати принесешь извинения. Но записки доктора Лебедева ты должен отдать мне сейчас же, слышишь? Сию же минуту!
Закинув голову, презрительно моргая, Раевский слушал его.
Это была минута, когда два лопахинских гимназиста вспомнились мне, стоявшие друг против друга с револьверами в руках на снежном поле, под холодным светом луны. Теперь они встретились снова — такими разными, что трудно было вообразить, что они родились в одно время, жили в одном городе и носили некогда одинаковую форму с буквами «Л.
Но, кажется, бывшие гимназисты меньше всего интересовались подобным значением своей встречи.
Раевский, который накануне свадьбы увез из Лопахина Глашеньку, чтобы потом через два года бросить ее. Раевский, который оскорбил его первую любовь, — вот кого видел перед собой Митя! И Раевский — я почувствовала — прекрасно понял это. Он улыбнулся с таким подлым торжеством, так злорадно, так откровенно, что мне стало неловко, точно я подслушала чужой разговор.
Митя замолчал. Жилка все билась, и губы раза два подозрительно вздрогнули. Но он еще сдерживался. Он сказал что-то насчет того, что мой отец в любую минуту готов «дать показание».
— Предполагается суд? — спросил Раевский. — Ну что ж! На этой книге издательство потерпело убыток.
— Послушай… — сквозь зубы почти простонал Митя.
Раевский встал и запахнул халат. Лицо его как-то двинулось, лоб разгладился.
— Ну-с, прошу поторопиться, — грубо сказал он.
Митя встал, заложив руки за спину, и прошелся по комнате размеренными шагами.