Я спросила Митю о положении больного, и он ответил сумрачно:
— Проживет несколько дней.
— Так это не желтуха?
— Нет. Вы помните симптом Курвуазье? У него рак поджелудочной железы — и, очевидно, глубокий, с метастазами, потому что поражена и печень.
— Вы сказали Лене?
— Зачем? Она все понимает. Хорошая девушка, — прибавил он задумчиво.
— Очень.
Мы помолчали.
— Какая беспомощность, — вдруг сказал с горечью Митя, — какая жалкая беспомощность! Чувствовать этот ужас ожидания, который гонит от себя умирающий человек! Знать, что смерть приближается — неизбежно, неотвратимо, — и не уметь не только остановить ее, но хотя бы облегчить мучения! Черт побери! И подумать только, что едва я заговорил о вирусной природе рака… Ну ладно! Все еще впереди.
Извозчик повернул на улицу Льва Толстого.
— Ну-с, милый друг, а что мы станем делать с Андреем?
Какое-то странное движение прошло по его лицу — и меня сразу бросило и в холод и в жар. Неужели я выдала себя, и он понял, что я не могла, не имела права ответить Андрею «да», потому что… Но у Мити вдруг стало холодное, недовольное лицо, как всегда, когда он уставал, и я подумала с тоской: «Нет, не понял!»
— Дмитрий Дмитрич… Мы встретимся, и я все расскажу ему.
Я сказала это с отчаянием, голос зазвенел, и Митя внимательно посмотрел на меня.
— Разумеется, да. Сейчас поеду к себе, в «Европейскую», а оттуда, если Андрей не пришел, — прямо в Главное управление милиции.
— Дмитрий Дмитрич, я буду звонить вам.
— Когда?
— Часов в двенадцать.
— Пожалуйста.
— А если Андрей у вас, скажите ему, что я жду его. И буду ждать весь день. Никуда не уйду.
— Хорошо. Доброй ночи.
Я спала тревожно — все была виновата перед кем-то во сне, — когда соседки по комнате разбудили меня и, перебивая друг друга, стали рассказывать, что ко мне приходил посыльный в красной шапке.
— Зачем?
— Да письмо же принес!
— Какое письмо?
— У тебя в руках! Очнись, соня."
"Я накинула пальто и спустилась в столовую, чтобы остаться одной.
Дорогая Таня, ты, без сомнения, очень удивилась, не найдя меня в Филармонии. Я был и видел тебя. Когда ты прочтешь это письмо, я буду уже в поезде; мне случайно удалось на один день вырваться в Ленинград — только потому, что Ефимов (это была фамилия замнаркома), который неожиданно вызвал меня, перенес наш разговор на завтра.
Что же случилось? Ничего особенного, дорогой друг.