Открытая книга

Забыла сказать, что Рубакин познакомил меня со своими сотрудниками, и один из них, высокий белокурый юноша, негромко засмеялся, услышав это признание.

— Нечего смеяться, Виктор, — назидательно сказал Рубакин. — Вы еще студент и не доросли до понимания подобных вещей. Уйдем от сих неразумных, Таня! Вот здесь, как видите, — он открыл дверь в соседнюю, очень маленькую комнату, добрую половину которой занимал большой белый шкаф, — мой кабинет, пожалуйста, не шутите. Садитесь и рассказывайте. В конце концов мы действительно не виделись четыре года.

— Три. Да что там рассказывать! Работала — вот и все! А Николай Васильевич редко бывает в институте?

— Николай Васильевич? Очень редко. У него на руках другой институт.

— Еще один вопрос: что за человек Крамов?

Лицо Рубакина стало серьезным.

— Ну, это длинный разговор, — сказал он, накручивая на палец прядь волос и подергивая ее с каким-то задумчиво-сердитым выражением. — Впрочем, нам вообще есть о чем потолковать. Где вы живете?

— Пока еще нигде. Заведующий Сальским горздравом дал мне письмо к своей сестре, чтобы она меня приютила.

У нее две комнаты на Арбате.

— У нас уже оформились?

— Пока нет. Николай Васильевич познакомил меня с директором, а директор — с Лавровым.

— Ну, а теперь я познакомлю вас с Кочергиным, заведующим нашей хозяйственной частью. Он скажет, чтобы вас оформили. Пошли, да?

Первые шаги

Первый год в Москве был для нас очень трудным, беспокойным, хлопотливым годом. Мы переехали от сестры доктора Дроздова, сняли комнату на Арбате, кое-как наладили жизнь, но именно кое-как, потому что комната была маленькая, тесная и дорогая.

Последнее обстоятельство в ту пору было очень важным для нас. Агния Петровна переехала к нам. Это тоже было поводом для волнений. Мне все казалось, что первые годы семейной жизни лучше жить без «предков», как выразился однажды Андрей, очевидно подразумевая под этим словом свою мать, так как, кроме нее да моего отца, от которого уже много лет я не получала известий, у нас не было других «предков». В первое время я немного побаивалась Агнии Петровны — и напрасно. Это была уже не та решительная, дельная, хотя и легко приходящая в отчаяние хозяйка дома, умевшая в трудных обстоятельствах держаться уверенно и спокойно. Теперь в гордом выражении ее постаревшего лица, в поднятых прямых плечах, даже в пенсне, вдруг повисавшем на старомодном шелковом шнурке, мелькало что-то жалкое, появившееся с тех пор, как, переехав в Москву, она перестала работать.