Лавров и незнакомая молодая женщина слушали его с интересом. У другого стола, на котором всегда лежали в полном беспорядке новинки медицинской литературы, ожесточенно спорили Рубакин и пожилой, подтянутый военный врач — это был Малышев, один из руководителей Санитарно-эпидемического управления Наркомздрава.
Костлявый мужчина с большой челюстью небрежно курил, сидя в кресле, вытянув ноги, и Николай Васильевич шепнул мне, что это бас из Большого театра.
Митя пришел один, и я пожалела, что Андрей не поехал со мною.
— Как мама? Здорова?
— Да.
— А Павлик?
— Тоже, спасибо. Почему вы так редко приезжаете, Митя?
Он неопределенно пожал плечами.
— Я и Андрею удивляюсь, не только вам. Если бы у меня был брат, неужели я виделась бы с ним раз в месяц? И ведь вы же любите друг друга?
— Очень.
Митя вздохнул. Я посмотрела на него, и у меня защемило сердце.
Николай Васильевич объявил, что не желает никаких прощальных речей, но как он ни сердился, как ни теребил бородку, обводя стол умоляющим взором, а одну речь ему все-таки пришлось выслушать.
Дед начал издалека — с истории Одесской бактериологической станции, которую Мечников основал в 1886 году. Однажды на эту станцию явился некий студент в клетчатых панталонах, потребовавший, чтобы его провели к доктору Никольскому.
— Я его спрашиваю: «Что вам угодно?» А он отвечает: «Доктор, я мечтаю отдать все свои силы науке». Я ему говорю: «Но вы, по-видимому, франт? Это плохо вяжется с наукой». А он: «Если вы имеете в виду эти брюки, доктор, так они принадлежат не мне, а моему товарищу Строгову.
Я сидела рядом с Митей, поближе к двери, чтобы удобнее было выходить на кухню. Старушка домработница — я это знала — терялась, когда было много гостей. Я помогала ей чем могла и возвращалась в столовую, где у меня была другая забота.