Зайдя в лабораторию, он скромно поставил банки с икрой на стол и сказал добреньким голосом:
— Ну-с, барышни, как дела?
Мы ответили, что дела ничего, и рядом с его банками поставили свои. Он посмотрел на них и усмехнулся.
— Стало быть, сколько дней, вы полагаете, не тронется ваша икра? — спросил он.
Я сказала храбро:
— Это будет видно. А ваша?
— Моя-с? — Он прищурился. — В такую жару? Дней пять-шесть, не больше.
Не знаю, с какой целью он сказал неправду. Но мы сразу догадались, что икра простоит не пять-шесть дней, а гораздо больше.
Я не сразу поняла, что в действительности представлял собою наш спор и почему вокруг него в поселке началось такое волнение. Тимофей Петрович Зимин — это был человек старой, купеческой Волги, Волги каторжного труда грузчиков, нищеты, ночлежек, знаменитых крестных ходов.
И секрет Зимина был секретом, в котором отразились традиции этой навсегда исчезнувшей Волги. А мы, две молодые женщины, приехавшие из Москвы и заявившие, что сама икра содержит вещество, которое может предохранить ее от заражения, — мы были представителями новой, советской культуры.
Вот почему с таким волнением следили за нашим состязанием рабочие икорного завода. Вот почему Прасковья Ивановна сказала нам: «На это дело народ смотрит». Вот почему очередной номер стенной газеты вышел под шапкой: «Кто кого?» Вот почему мы поступили правильно, подвергнув наше маленькое открытие риску, возможному в новом деле.
Прошло пять дней, и в присутствии директора и обеих спорящих сторон дегустатор — маленький старичок с морщинистым, суровым лицом — открыл первые банки.
Точно такая же сцена повторилась через два дня.
На этот раз дегустатор начал с нашей банки, и я заметила, что тень искреннего удивления пробежала по лицу Зимина, когда, проделав все свои магические движения, дегустатор объявил, что икра по-прежнему соответствует всем требованиям, предъявляемым всесоюзным стандартом к сорту «экстра». Однако в тех же официальных выражениях он отдал должное икре Зимина.