Митя жил недалеко от Крымской площади, в маленьком деревянном доме, на месте которого стоит теперь огромное здание одного из московских вузов. Вход был со двора, через запущенный сад, в котором на кустах постоянно висели мокрые наволочки, простыни. Бузина разрослась у веранды, летом — нарядная, сейчас черная и голая, придававшая этой веранде и самому дому грустный, покинутый вид. У Мити было темно, но в передней горела лампочка — полоска света чуть виднелась под выходившими на веранду дверьми. Я постучала. Старуха пенсионерка, которая жила в одной квартире с Львовыми, открыла и сказала, что Дмитрий Дмитрич, по-видимому, спит.
— А Глафира Сергеевна?
Кажется, ничего особенного не было в этом вопросе. Но старуха открыла рот, хотела что-то сказать и не сказала.
— Вы постучите, может быть, он и не спит.
Прежде в этой большой комнате, выходившей окнами в сад, помещалось какое-то детское учреждение, и от старых хозяев остались две раковины с кранами и обрезанные трубы, свисавшие с потолка по углам. Митя сумел как-то устроить, что эти некрасивые трубы были почти не видны.
Через открытую форточку смутно виднелись ветки какого-то дерева, на котором еще дрожали сморщенные осенние листья. Чем-то нежилым повеяло на меня от этой пропахшей табачным дымом комнаты, от широких, голых переплетов окон.
— Что с вами, Митя? Вы больны?
— Нет, здоров.
Кусок темной материи был накинут на абажур переносной лампы. Я стала искать выключатель, но Митя сказал:"
"— Не нужно зажигать, светло.
Уткнувшись лицом в подушку, он лежал на диване.
— Как вы съездили?
— Очень хорошо. Можно сесть рядом с вами?
— Конечно, пожалуйста. Простите, что не встаю. У меня был утомительный день.
Я поставила стул рядом с диваном.
— Митя… Что-нибудь случилось?
— Ровно ничего.
Он закурил, вздохнул и сел, свесив голову, расставив длинные ноги.
— Плохи мои дела, Татьяна, — сказал он так печально и просто, что я сразу поверила, что дела действительно плохи.
— Ничего не понимаю, Митя.
Он помолчал.