Спектакль с белокурым питомцем – чистой воды лицедейство. Даже пресытившиеся зрелищами придворные не ждали, что он отымеет человека, потерявшего сознание.
Вот только недовольство толпы чувствовалось явственно. Победы акилосца над вирцем не желал никто, особенно Лоран. Вопреки здравому смыслу Дэймену вспомнились слова советника Гийона про безвкусицу.
Бой не был окончен. Победить, переборов соперника и наркотический дурман, было недостаточно. Победа исключалась в принципе. Влияние регента явно не распространялось на забавы на ринге.
Дэймен знал, что нужно делать. Подавив бунтарский инстинкт, он бросился на колени перед Лораном.
– Я сражаюсь, чтобы услужить вам, ваше высочество! – Он попытался вспомнить слова Раделя, и память угодливо их предоставила: – Я существую только для услады принца. Да преумножит моя победа вашу славу!
Дэймен знал, что поднимать взгляд сейчас нельзя. Он старался говорить предельно четко – его слова предназначались не только Лорану, но и зрителям, – а потому он изображал почтительность.
Лоран вытянул правую ногу, обратив к Дэймену носок элегантного сапога.
– Целуй, – сказал он.
Все естество Дэймена воспротивилось такому приказу. Желудок сжался, сердце, плененное в груди, бешено застучало. Одно публичное унижение сменялось другим. Но проще целовать ноги, чем быть изнасилованным на глазах у публики… проще ведь? Дэймен наклонил голову и припал губами к гладкой коже сапога.
Послышался голос советника Гийона:
– Ваше высочество творит чудеса. На корабле этот раб был совершенно неуправляем.
– Усмирить можно любую собаку, – отозвался Лоран.
– Блистательно! – воскликнул кто-то вкрадчивым, хорошо поставленным голосом, который Дэймен прежде не слышал.
– Советник Один, – сказал Лоран.
Дэймен узнал пожилого мужчину, которого до боя заметил в амфитеатре. Это он сидел не то с сыном, не то с племянником. Его одежды, темные, как у Лорана, казались очень богатыми. Наряду принца они, конечно, уступали, но не сильно.
– Вот так победа! Ваш раб заслуживает награду. Позвольте мне наградить его.