– Гаврилов достал из ящика стола пачку сигарет и вопросительно посмотрел на Лену.
– Закуривайте, мне дым не мешает.
– А вы?
– Спасибо, я не курю. Так как по-вашему, зачем Паретти на самом деле приехал?
– Мне кажется, он на Аньку запал. А что? Она вполне во вкусе горячих парней с юга – блондинка, маленькая, глупенькая.
– Глупенькая? И это не помешало вам взять ее на работу?
– Ой, перестаньте, Елена Денисовна, – чуть скривился Гаврилов. – Вы же понимаете, в чем заключается ее работа, там высокий уровень интеллекта не требуется, достаточно смазливого лица и умения кофе сварить.
– Да.
– И Анька… погодите, но вы ведь сказали, что ее не подозреваете?
– Именно так. Но мне необходимо отработать всех, с кем Паретти встречался в нашем городе, а Анна провела с ним больше всего времени.
Гаврилов погасил сигарету, поерзал в кресле и решительно заявил, глядя на Лену в упор:
– Нет. Аня не могла быть причастна к убийству. Она не такой человек, понимаете?
– А каким должен быть человек, причастный к убийству, Антон Максимович? Я вот всякий раз удивляюсь, когда сталкиваюсь – почти про любого убийцу можно сказать «а ведь такой хороший с виду человек, тихий, спокойный, мухи не обидит». Теория Ломброзо не всегда работает, к сожалению, – сказала Лена, постукивая кончиком ручки по обложке ежедневника, в котором не сделала еще ни единой записи за сегодняшний день.
"– Нет, вы не понимаете… Аня… она же сирота, у нее с двенадцати лет ни отца, ни матери. Она в детдоме воспитывалась. Только представьте – каково это, из нормальной семьи, устроенного быта и благополучной жизни оказаться вдруг среди тех, кто отродясь своих родителей не видел? – По лицу Гаврилова пробежала тень, и Лене показалось, что он говорит искренне и сопереживает трудному детству Анны тоже не напоказ, а изнутри, из сердца.