Александр Дмитриевич думал о чём-то своём и не спешил делиться своими мыслями, я же за считанные минуты успел сменить огромный спектр эмоций от вины до раздражения.
Со мной всегда так происходило: понимание собственной неправоты лишь подстёгивало потребность держать «лицо» до последнего. Поэтому держался я несколько надменно и с вызовом, при этом прекрасно осознавая, что не прав.
Взрослая часть меня так и норовила сделать фейспалм и поставить диагноз «детский сад». Но, к сожалению, её мнения сегодня не спрашивали, поэтому я продолжал вести себя как последний придурок.
— Ну и что мне с тобой делать?! — в конце концов полюбопытствовал шеф.
Повёл плечом и слегка оскалился:
— Понять и простить?
— И позволить тебе и дальше заниматься саморазрушением.
Я напрягся. Хотелось послать всё на х… и попросить не лезь в мои дела, но уважение к Чернову всё же победило.
— Справлюсь. Ничего криминального не произошло, так… глупое недоразумение, — невольно коснулся раны на губе. Она вполне ощутимо болела, но хоть кровить перестала.
— Недоразумение, — повторил за мной шеф. Если честно, то я ожидал, что он начнёт меня отчитывать, но наш разговор вдруг принял совершенно иной разговор: — Как мама?
Растерялся. Этот вопрос… такой простой и такой человечный, поставил меня в тупик. Невольно тут же захотелось залезть в телефон и проверить уведомления, но тот, как назло, разрядился и остался дожидаться меня в ящике моего стола в кабинете.
— Держится, — проговорил не спеша. — Появился весомый шанс, что мы нашли донора для трансплантации костного мозга.
Чернов медленно кивнул головой, при этом по выражению его лица было сложно что-либо понять. Но отчего-то мне казалось, что в этот момент он думал о собственном сыне.
— Дай бог, — осторожно отозвался шеф, с осторожностью восприняв мои новости. Я, если честно, и сам не понимал, как относиться к происходящему. Я предпочитал думать о том, что Кира сможет спасти маму, слепо веря в то, что всё просто обязано быть хорошо, и даже не допускал возможности, что что-то может пойти не так.
— Знаешь, я тоже не раз в этой жизни рисковал всем, — заметил Александр Дмитриевич, дав нашему разговору совершенно непонятный для меня оборот. Собственно я даже так и сказал:
— Не понял.
Впервые за всё время нашего знакомства шеф глянул на меня как на дебила.
— Меньше всего на свете мне хочется тебя воспитывать. Мне, слава богу, хватает тех, о ком переживать.
«Ну так не воспитывайте», — едва не вырвалось у меня.