Какой Антон молодец, разворотливый, действует так же быстро, как соратники генерала Усольцева… Или даже вместе с ними? Я бы не удивилась. Надо будет попросить у Данилы почитать его диссертацию, пока ее не закрыли, «Медиа как инструмент управления массами» – очень интересная тема…
Что ж, кажется, в этой истории все точки поставлены.
Я аккуратно положила на опустевшее блюдечко ложечку, и она финально звякнула.
Но это был еще не конец.
– Здравствуй, Лена.
Я едва не поперхнулась своим капучино. Клюнула носом пену, дрогнувшей рукой поставила чашку, спряталась за бумажной салфеткой, глухо выдохнула в нее:
– Привет…
Надо мной стоял Говоров.
– Прекрасно выглядишь.
– Ты тоже.
Я соврала, Никита выглядел уставшим.
– Можно? – Он отодвинул стул, сел, взглядом нашел официантку. – Тоже кого-то ждешь?
– Да нет, я так…
Девушка в длинном фартуке подошла к нам, и Никита попросил двойной американо.
Пока он делал заказ, я отвернулась к окну. Значит, он кого-то ждет. Наверное, ту мымру в цветочках.
– У тебя все хорошо?
Я отвела взгляд от окна.
– Уже да. А у тебя?
– Нормально.
– А у твоей… милой? – Я не удержалась.
На огороженной территории помещалась клиническая больница – не то место, которое посещают просто так, без повода."
"Хотя какое мне дело до здоровья его цветочной мымры? Да пусть она хоть на погост идет, причем безвозвратно, я точно не огорчусь.
– Она Мила, а не милая, – криво усмехнулся Никита. – Людмила, для своих просто Мила. Это моя двоюродная сестра, дочь маминого брата. Живет в Саратове, одна воспитывает сына. А тот такой же, как наш… как Сенька, просто ходячая катастрофа. На Новый год сам наделал петард, где только порох взял, паршивец, матери, конечно, ничего не сказал, пошел с друганами на пустырь, фейерверка им, дуракам, не хватало…
Я знала эту Никитину манеру: волнуясь, он начинал говорить очень быстро и много, не делая пауз, и запросто мог выдать получасовой монолог.
– …взорвалась, снесло два пальца, ожог лица, чуть глаза не лишился, его, конечно, сразу в больницу, но ты же сама понимаешь, Саратов – это не центр современной медицины…
Господи, какая же я дура! Я слушала Говорова, и глаза мои наливались слезами, а сердце свинцовой тяжестью.