— Действительно, добрая, — скептически заметил Марьянов, словно дружба с этим типом была высшим проявлением доброты.
— Вам же не безразлична ее судьба, правда? — продолжал гундеть Панюшкин. — У Лены личные проблемы. Я не знаю какие, но точно — личные. Знаете, она ведь пыталась наложить на себя руки. Ее чудом спасли…
Марьянов в ответ двинул стулом, и Карина подскочила от неожиданности. Потом затравленно оглянулась — вдруг вот прямо сейчас ее застукают? Однако все было тихо, никто в приемную не вошел. А по доброй воле она не собиралась прекращать подслушивать.
— Сейчас я разрыдаюсь, — донесся до нее голос босса, который, судя по всему, поднялся со своего места.
Вероятно, он навис над своим посетителем, потому что тот испуганно пискнул:
— Но это правда! И я пришел за помощью именно к вам, потому что вы ее любили!
— Да вам-то откуда знать?
— Так Лена сказала, — затараторил Панюшкин и даже хрюкнул от избытка чувств. — Сама! Лично мне призналась. И еще призналась, — голос его стал похож на мышиный писк, — что любит вас по-прежнему.
— Во как, — с непередаваемой иронией пробормотал Марьянов. — Выходит, вы ее наперсник, да? Вроде лучшей подружки.
Панюшкин снова зафырчал. Прямо как еж, которого Карина на теткиной даче поймала возле кошачьего блюдца с молоком.
— Знаете, Родион Алексеевич, — набрался храбрости Панюшкин, — мне не доставляет большой радости сидеть тут у вас и что-то доказывать. Думайте, что хотите. Я действую исключительно в интересах Лены. Я убежден, что только человек, который любил ее всерьез, способен сейчас ей помочь, оттащить от края бездны.
— Смотри, какой инициативный, — процедил Марьянов.
После чего раздался стук и странный шум. Панюшкин вскрикнул, как вспугнутый селезень, и Карина закрыла рот ладонью. Она дышала так бурно, что ее запросто могли услышать в кабинете.
— Пустите меня! — захрипел незваный гость, судя по всему, отчаянно отбиваясь. Возможно, его схватили за шиворот, пережав голосовые связки.
— А ну, говори, что с Леной! — приказал Марьянов. Этот его тон Карина отлично знала. Когда его по-настоящему выводили из себя, шеф бледнел и был способен на самое отчаянное безрассудство. — Беда, говоришь? Так прекрати блеять и объясни толком, что за беда.
— Ее предал жених, — выдавил из себя Панюшкин.