Через секунду паровоз трогается и едет по рельсам, сначала медленно, затем постепенно набирая скорость.
– Что это? Что ты только что сделал? – спрашиваю я.
– Заставил его ехать быстрее. Он был слишком медленный.
– Неудивительно, что у тебя нет друзей, – смеюсь я, но тут же себя одергиваю. Черт. Смит сидит и тупо пялится на паровоз. – Я просто хотел сказать, это из-за того, что ты слишком умный. Иногда умным людям приходится тяжко, они никому не нравятся. Например, Тесса: время от времени она бывает чертовски умная, и окружающие чувствуют себя рядом с ней неуютно.
– Понятно.
Смит поднимает глаза и смотрит на меня. Я ничем не могу ему помочь, и мне из-за этого паршиво. Дерьмовые у меня советы, не понимаю, зачем я вообще их даю.
Я знаю, каково это – расти без друзей. Когда я был ребенком, у меня не было ни одного приятеля. А потом начался пубертат, я стал пить, курить травку и тусоваться со всяким отребьем. Вряд ли их можно назвать друзьями; по сути, им нравилось быть со мной только потому, что я делал что хотел.
Я всегда был хмурым мальчишкой, забивающимся в угол, с которым никто не хотел разговаривать. Потому что меня боялись. До сегодняшнего дня. Хотя на самом деле мало что изменилось.
Но я встретил Тессу. Она – единственный человек, которому на меня не наплевать. Конечно, временами она меня тоже боится. Воспоминания о Рождестве, капли красного вина на ее белом кардигане возвращают меня к реальности.
Особенно на меня.
Глава 92
Тесса– Тебе нравится пицца? – спрашиваю я Смита, сидящего напротив.
Он смотрит на меня с полным ртом и кивает в ответ. Чтобы нарезать еду, он пользуется вилкой и ножом. Меня это не удивляет."
"Когда на тарелке ничего не остается, он поднимается из-за стола, несет посуду к посудомоечной машине и кладет ее внутрь.
– Я пойду отдыхать. Я готов ко сну, – объявляет маленький ученый.
Хардин качает головой. Его забавляет взрослость ребенка.
Я встаю и спрашиваю:
– Тебе что-нибудь нужно? Воды или, может, проводить тебя до комнаты?
Но он отказывается и, прежде чем подняться в спальню, хватает с дивана свое одеяло.
Я смотрю, как он исчезает наверху, затем сажусь обратно и осознаю, что за последний час Хардин не сказал мне и десяти слов.