Она смогла лишь деревянно кивнуть и, повиновавшись его жесту, опуститься на свой футон напротив него.
— О том, что ты сказала утром.
Талила мысленно выругала себя, когда ощутила острую горечь разочарования. Какая-то глупая, очень глупая часть нее желала услышать: «о том, что я сделал утром».
Ее отец был прав. Женщинам не место на войне. Она позорит себя, его, свое имя, свой мертвый род.
— Ты не проклята, Талила. Как не проклят и твой дар.
Ей показалось, своими словами он ударил ее под дых. Воздух с резким шипением вышел из легких, и она раскрыла рот, пытаясь вдохнуть, но не смогла: скрутивший горло спазм помешал.
— Моя магия слишком важна и ценна. Я помню, — все же просипела она и опустила голову, позволив чёрным волосам скользнуть ей на лицо и закрыть его от прожигающего взгляда Мамору.
И потому она не увидела, как он дернулся, словно его тоже кто-то ударил.
— Это так, — тяжело произнес он. — Но не в этом дело. Ты... ты не хотела никому причинить зла. Вот что главное.
— Откуда ты знаешь? — она посмотрела на него сквозь темные пряди волос и вновь уперла взгляд в футон.
Мамору нахмурился.
— Потому что я знаю тебя, — просто обронил он, и Талила издала звук, похожий на задушенный всхлип.
— Не знаешь, — прошептала она сухими губами. — Не знаешь. Чем я отличаюсь от Императора, которого ненавидят и презирают за его жестокость? Я одной своей ладонью уничтожила целый город...
— Это не так. Я знаю о жестокости Императора все.
Что-то в его голосе заставило Талилу поднять голову и отвести от глаз волосы. Выражение лица Мамору напоминало застывший камень. Они почти не говорили о его печати с того дня, как она ее уничтожила. Но сейчас он имел в виду именно ее.
Он скривился, заметив ее взгляд.
— Ты меня жалеешь.
— Нет! — вскинулась Талила, но обманывать у нее всегда получалось скверно.
— Но, видишь ли, эта жалость — и есть то, что отличает тебя от него.
В носу защипало, и Талила сдвинула брови, пытаясь сдержать слезы. Плакать второй раз за день она не будет.
— Но это не понять со стороны. Для всех я буду проклятой убийцей. Той, которая разрушила их дома, сожгла город. Той, которой будут пугать непослушных детей, чтобы не баловались… — прошептала она горько и вновь опустила голову.
Волосы поползли вниз, но закрыть ее лицо им не позволила рука Мамору.