Волосы мягкие, немного длинные, на ощупь безумно приятные. Перебираю их пальцами и инстинктивно чуть оттягиваю, когда мужской рот приникает к моей потяжелевшей от желания груди.
Узкие бедра продолжают вбиваться в меня, несмотря на преграду в виде джинсов и нижнего белья. Вдалбливаются с такой силой, что мне кажется, вот-вот я впервые в жизни познаю оргазм.
Вскрикиваю, совсем как та девушка из порноролика и одновременно с этим, разлепляю глаза.
Полумрак, но очертания комнаты сразу узнаю. От ужаса слова сказать не могу.
Немедленно всё вспоминаю. Всё. Всё. Всё.
Аптеку, картину, бульон на плите, отчима... Как лечила Долинского весь вечер.
Горячий язык неТёмы продолжает играть с моим окаменевшим соском, когда я шепчу:
- Арс… Арсений Р…, - запрокидываю голову, ничего не понимая, вцепляюсь в простыни и ощущаю, как внизу живота словно взрыв происходит. Будто бы пиньяту разбили и всё в радиусе метра усеивается блестящими мелкими пайетками. Спина выгибается, ноги подрагивают, а глаза самопроизвольно закатываются.
Пытаюсь восстановить дыхание, глядя в потолок.
Это катастрофа.
- Арсений, - зову громче.
Светло-синие глаза поднимаются с моей груди, вдоль шеи, через подбородок, губы, нос, наконец-то добираются до полного ужаса взгляда и замирают, мгновенно мрачнея.
Море в его глазах больше не светлое. Оно темное. Жуткое."
"- Что ты здесь делаешь? – сводя брови к носу, рявкает.
Так кричит, что ноги теперь непонятно отчего дрожат. То ли от первого в моей жизни оргазма, то ли от страха.
- Я уснула, - говорю, сталкивая его с себя. – А вы накинулись на меня.
- Я?
- Вы, - пожимаю дрожащими плечами и заправляю истерзанную грудь в топ. – Вы же это начали?!
- Я начал? Ты больная, что ли? – ядовито проговаривает он, вставая с кровати. - Тебе мама не говорила, что нельзя засыпать у чужих мужиков в постели? Или ты специально это сделала?!
Я дышать перестаю.
Уставляюсь на него ни в силах сказать ни слова. Стыд топит каждый уголочек души.
Зачем он так со мной? Ведь знает про детский дом… Я, конечно, жалость не люблю, но и издевательств не приемлю.
Обидно до слез. Они уже на подходе, поэтому я соскакиваю с кровати и приглушенно отвечаю:
- У меня нет мамы. Она умерла.
Судорожно собираю свои вещи, хватаю свитер и не обращая внимания на слезы бегу в прихожую.
Дура. Дура. Доверчивая дура.
Мне мерзко и тошно. Противно от самой себя.
Я кончила от Долинского, даже джинсы не снимая. Это катастрофа.