Во мне поднималась волна ненависти к этим нелюдям, называвшими себя неосионистами; пальцы рук сами по себе сжимались в кулаки.
Уэсли взглянул на мои побелевшие костяшки на подлокотниках кресла и, наверно, подумал, что я страдаю аэрофобией.
— Осталось немного, всего несколько минут. Мы уже снижаемся.
Мы приземлились в аэропорту Кеннеди, где на взлетной полосе нас ждал автобус. Им управляли двое плотно сбитых мужчин в костюмах, и я не стала спрашивать про них Уэсли, потому что уже и так все знала. Один из них провел нас в здание аэровокзала, к окошечку «Бритиш эйруэйз», любезно согласившейся сотрудничать с Бюро — или, может, с Пентагоном — и предоставившей два места на ближайшем «Конкорде», вылетающем в Лондон.
Мы с Уэсли сели на скамью перед широкими окнами, выходящими на взлетно-посадочную полосу, где стоял похожий на гигантскую белую цаплю сверхзвуковой самолет, в который заливали топливо через толстый, вставленный сбоку шланг.
"Мы с Уэсли разговаривали мало и постоянно оглядывали толпу, держа перед собой раскрытые газеты, прямо как пресловутые шпионы или беглецы. Я видела, что он обращает особое внимание на выходцев с Ближнего Востока, я же больше остерегалась людей, которые выглядят так, как мы, потому что вспомнила Джоэла Хэнда в тот день, когда столкнулась с ним в суде и нашла его привлекательным и благовоспитанным. Если бы сейчас он сидел рядом со мной и я не знала его, то подумала бы, что он гораздо лучше вписывается в атмосферу аэропорта, чем мы.
— Ну, ты как? — Уэсли опустил газету.
— Не знаю. — Я волновалась. — Так скажи мне: мы одни или твой друг все еще здесь?
Его глаза улыбнулись.
— Не вижу тут ничего смешного.
— Стало быть, ты думала, что секретная служба может быть где-то поблизости. Или, например, тайные агенты.
— Ясно. Догадываюсь, что тот мужчина в костюме, который привел нас сюда, из спецслужб «Бритиш эйруэйз».