Когда я спрашиваю его, а что это вообще такое было – страсти-мордасти? Он посмеивается и говорит, что не может мне объяснить своей тяги к этой женщине, потому как отцы такое дочерям не рассказывают. Теперь мы оба смеемся. Правда, папа все равно считает, что мы оба должны быть благодарны Альбине, она помогла нам перестать цепляться за прошлое, сдвинуться с места и начать новую жизнь, как бы больно это ни было.
– А как его работа?
– Оказалось, что он не последний ученый и очень талантлив, только отчего-то выяснилось это, когда он уехал.
– Вот мы и обменялись исповедями, – печально усмехнулся Вольский.
– Да, – покивала Настя. – Обменялись. – Помолчала, посмотрев в темноту за окном, и добавила: – Я так же, как ты, замкнулась в своем одиночестве и ни с кем никогда не обсуждала своих потерь и своей боли. Даже с папой. – Она повернула голову и посмотрела на него: – До сегодняшней ночи.
Он протянул через стол руку, взял ее ладошку и пожал, поддерживая и напоминая: я с тобой, и посмотрел ей в глаза.
Помолчали.
– Ну, а где же Захаровна? – усмехнулся Максим, помогая им обоим уйти от этой печальной темы.
– Захаровна как раз после папиного отъезда и начинается. Это немного иная тема.
– Давай иную тему, – махнул Вольский.
– Полночь уже, – засомневалась Настя.
– Вот и хорошо. Ты мне про Захаровну, а я тебе какую-нибудь страшилку из баек бывалых вертолетчиков. Атмосферненько получится: ночь, вьюга за окном, стра-а-ашно, – дурачился Максим и попросил жалостливо: – Только давай уже поедим что-нибудь. К тому же у нас есть еще целый чайник отвара, можем даже чокаться чашками.
– Давай чокнемся, – поддержала инициативу Настена.
Максим разлил им остывший уже отвар из большого пузатого белого чайника, они подняли чашки, дурашливо чокнулись, отпили.
– А он холодным даже вкусней, – удивился Вольский.
– Угу, – подтвердила Настена, уже что-то жуя.
Прожевала, проглотила и принялась сооружать себе какой-то небольшой бутербродик.
– Так вот, про Захаровну, – не забыла она про свое обещание. – Я уже упоминала мамину подругу тетю Аллу.