– Ох, не могу, – простонала Мэри, обнимая спасительную емкость.
Витольд жалостливо глянул на супругу, мучающуюся с перепоя, и кинулся вниз за аптечкой.
Регидрон или полифипам… Хоть что-нибудь!
Уже подбегая к кухне, где вполголоса переговаривались мамОля и Агата, Стрельников вспомнил, что в Испании Мэри давала ему энтерос-гель. Тоже подойдет!
Он ворвался на кухню, немного испугав сестру и тещу. А сидящая между ними Ева весело болтала ногами и ничего не заметила.
– Кто напоил мою жену? – рявкнул Витольд, не заботясь об этикете.
– Майя самогонку Баженовскую принесла, – тут же доложила сестра, а мамОля только головой покачала.
– Пили с горя. И каждый заход сопровождался тостом про окаянных мужиков, – добавила она, поджав губы. – Ей плохо?
– Ничего, проспится, – отмахнулся Витольд, мысленно отметив, что дочка не увязалась за ним следом и не влезла в разговор взрослых.
«Удивительно», – хмыкнул про себя Стрельников и, набрав стакан воды, помчался наверх искать в чемодане аптечку и отпаивать жену.
«Ну, Майя, – подумал он, перерывая чемодан с пляжными шмотками. – Попадись ты мне, шкуру спущу! – И тут неожиданная мысль словно обожгла его: – А ведь прошло всего несколько дней, как мы вернулись из Испании. А уже кажется, будто вечность».
Стрельников смешал лекарство и подал Мэри, а потом внимательно наблюдал, как она пьет гадкую сладковатую жидкость большими глотками. И не морщится же!
Он вгляделся в бледное лицо жены и, вытерев ей лоб носовым платком, прошептал участливо:
– Бедная пьянчужка.
– Отвали, Стрельников, – незлобливо отмахнулась Маша, а потом уткнулась лицом ему в грудь и снова простонала:
– Ой, плохо мне!
– Маленький алконавтик, – Витольд заботливо погладил жену по голове и принялся легонько укачивать в своих объятиях.
– Вы хоть портрет нарисовали? – поинтересовался он, когда Мэри перестала стонать. – Или только самогонку глушили?
– Да, строго по Майкиному описанию, – пробормотала жена.
– Где он?
– В кабинете остался на столе, – вздохнула Маша, укладываясь на подушки.
– Пойду, посмотрю, а ты спи. – Он чмокнул ее в щеку и вышел, слабо надеясь увидеть хотя бы набросок.
Но посреди лакированного стола карельской березы одиноко белел альбомный лист. Витольд взял его в руки и обомлел. Злые черные глаза, кривая усмешка, исказившая рот, тонкий аристократический нос и высокие скулы. Человек, изображенный на портрете, казался опасным.
Но Стрельников весело рассмеялся и вместе с портретом вернулся на кухню.